— Зыков, тыл! — крикнул я. — Прикрываешь! Гена, веди к оврагу, в сторону от путей!
Мы выскочили через заднюю стену риги, в проломе, который Архип нашёл ещё раньше. Ноги путались в высокой мокрой траве.
— Schnell! Sie sind hier drüben! — крикнул кто-то из немцев. (Быстро! Они здесь!)
Луч фонаря скользнул по мне, осветил на миг дорогу перед глазами.
«Твою же мать!»
Я упал в траву, перекатился. Тарасов, бежавший рядом, развернулся и дважды выстрелил из ТТ. Фонарь, который «нашёл» меня, тут же упал, раздался крик и звук падающего тела. Только вот… всё, позицию мы сдали.
— Halt! — рявкнули в темноте, уже вслед. — Halt!
— Бежим! — просипел я, поднялся и рванул вперёд.
Первые метры я держался на адреналине. Ноги несли сами, злость гнала. Но уже на второй сотне тело вспомнило, что оно едва живо. Дыхание рвануло горлом, в груди забулькало, перед глазами поплыли круги, и земля качнулась под ботинками. Я споткнулся, полетел вбок — но Архип уже был рядом. Подхватил под мышку, потащил, не давая рухнуть.
— Держись, командир, — выдохнул он мне в ухо. — Немного осталось.
Мы неслись через поле, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в ямы. Впереди чернел овраг, заросший кустарником. За спиной свистели пули, немцы открыли беспорядочный огонь, пытаясь понять, куда именно мы побежали.
Архип, дотащив меня до гребня, на миг оставил, вскинул трофейную винтовку, прицелился. Грянул выстрел. Один фонарь, маячивший на краю поля, дрогнул и упал.
— Гранату! — крикнул Зыков.
Старшина швырнул немецкую «колотушку» в сторону преследователей. Раздался глухой хлопок, и на несколько секунд стало тихо. Немцы залегли. Следом Гена метнул вторую, из трофейных. Время, которое мы выиграли, хватило, чтобы скатиться в овраг и нырнуть в темноту кустов.
Меня сволокли вниз по склону, я приземлился на четвереньки, хватая ртом воздух. Подняться сразу не смог. Так, на карачках, и выхрипел:
— В воду. По руслу, вниз — сколько выдержим. Собаки след потеряют.
Мы побежали по дну оврага, по щиколотку в грязи. Носилки раскачивались, раненые стонали, но мы не останавливались.
Через некоторое время над головой вновь засвистели пули. Немцы не видели нас, били вслепую… и кто-то из наших вскрикнул и осел.
— Кто? — просипел я, но Зыков уже подхватил упавшего под руку.
— Ходячий, зацепило ногу. Тяну!
— Не бросать! — Архип снова вздёрнул меня на ноги. — Идём!
Через сотню шагов, у поворота русла, я всё-таки заставил остановиться на десять секунд.
— Считаемся, — прохрипел я. — Быстро.
Считались на ходу, вполголоса, передавая по цепи. Все были. Раненного в ногу тащили двое. Тяжёлые — на носилках и на спине, живые. Никого не потеряли. Пока.
— Дальше, — выдавил я. — Давай, давай.
— Давай, давай, давай! — шипел Зыков, подталкивая в спину отстающего.
Вскоре Гена вывел нас к разрушенному дому на другом краю поля.
— Отсюда можно уйти по развалинам, — прорычал он. — Передышка?
— Какая на… й, передышка? — прохрипел я. — В воду, я сказал. По ручью. Собаки в развалинах нас за минуту вынюхают.
Мы свернули к руслу. Холодный воздух драл горло, каждый вдох резал под рёбрами, ноги не слушались, но мы шли по воде. Сзади всё ещё стреляли, но уже не по нам, а наугад. Люди хрипло дышали, устав от этого марш-броска.
И вот тут собаки начали отставать. Сначала растерянно заметались по берегу, потеряли след, потом лай захлебнулся и отдалился. Вода сделала своё.
Небо над станцией уже серело — не рассвет ещё, но его предвестие. Где-то там, за спиной, гуднул паровоз, длинно и тяжело. Эшелон вышел на восток.
Я слушал этот гудок, скорчившись на плече Архипа, и думал не про немцев за спиной. Про рельсы. Про то, что вся эта силища, что немец гонит на восток, идёт по одной ниточке. По железной дороге.
Мысль мелькнула и пропала — сейчас было не до неё. Сейчас надо было просто дотащить своих до леса…
Уважаемые читатели, сегодня день ВМФ. А один из соавторов, моряк. Бурдин. Поэтому, я сегодня буду пьяный, красивый, и счастливый! Завтра выходной)
Глава 6
Из ручья мы выбрались, когда небо на востоке уже отдавало серым.
Вода была холодная, а воздух — ещё холоднее, и людей начало трясти сразу, как только перестали двигаться. Сапоги полные, портянки — тряпки, шинели тянут вниз. Хуже всего пришлось тем, кто нёс: у носильщиков руки уже не разжимались, их приходилось разгибать чужими пальцами.
Я сидел на корточках у куста и пытался понять, где заканчиваюсь я и начинается озноб. Так и не понял.