Адреналин, который тащил меня всю ночь, кончился. Просто взял и кончился, как патроны в обойме — только что были, и вот уже пусто. И пришло всё разом: жар, ломота, звон в затылке и поганенькая такая мысль — ляжешь сейчас, уже не встанешь.
Значит, ложиться нельзя. Вот и вся моя стратегия на утро.
— Четверть часа, — сказал я. — Отжать портянки, перевязаться, поесть, если есть что. Костя — раненые. Зыков — считай людей и что у нас на руках.
Никто не спорил. Уже хорошо.
Пока люди возились, я перебрал то, что мы вынесли из города. Патронов было навалом — вещмешки плечи резали. Богачи, мать вашу. Только вот все они немецкие: винтовочные семь девяносто два и девятимиллиметровые к МП-40. К нашим карабинам — что в подсумках осталось, то и есть. К моему трофейному маузеру — две обоймы в кармане. Сам маузер я снял с убитого у риги.
Ещё бинокль. Немецкий, поцарапанный, с треснувшим правым окуляром — подобрал там же, у крайних кустов, где Архип снял того, с фонарём. Штука бесполезная в темноте и золотая днём.
— Всего девятнадцать, — доложил Зыков, присев рядом. — Пятеро не ходячих. Носилки одни. Вторые так и не сделали — не из чего было. Того, что зацепило в ногу, ведут двое.
— Значит, одного понесём на покрывале. Как в городе. Рыжий покажет как.
— Покажу, — отозвался одноглазый, не открывая единственного глаза.
— Костя, лекарства.
Санитар подошёл, сел на пятки, полез в сумку. Достал, посчитал, помолчал.
— Полтора пакета порошка. Йод. Бинтов на одну перевязку, если по-честному. Морфий — две ампулы.
— Понял. Не трогай пока ничего.
— Стас…
— Я сказал — пока. Работай.
Он ушёл. А я остался думать. И думать было о чём.
По уму сейчас полагалось встать и уйти в лес. Днём — днёвка, ночью — движение, вода, следы, всё как учили. Правильно. Красиво. Только вот у меня на руках был Воронов с гангреной и Гаврилов с дыркой в груди, и у обоих счёт шёл уже не на сутки, а на часы. По бездорожью, с носилками, через кустарник и мочажины мы будем ползти до вечера и притащим в лес два трупа.
А по просёлку до заболоченной низины — половина дня.
«Ну и что ты выберешь, командир? — спросил я сам себя. — Тихо и мёртвых или быстро и, может, живых?»
Я подозвал Зыкова и Тарасова.
— Идём просёлком. До полудня.
Зыков дёрнул щекой.
— Днём. По открытому. С воздуха нас там возьмут за милую душу.
— Возьмут, — согласился я. — Если проспим. Поэтому: между парами шагов пятнадцать, не толпиться. Головной — ты, метрах в тридцати впереди. Услышал мотор — не ждёшь команды, все валятся в канаву. Сами. Без крика.
— А если не мотор, а патруль?
— Тогда мы его увидим раньше, чем он нас. Ты для этого впереди и пойдёшь.
Тарасов потёр щетину. Он всё понял быстрее — он своих двоих слушал всю ночь.
— Мои до вечера бездорожьем не дотянут, — сказал он глухо. — Ни один.
— Вот и я о том. К полудню сходим с дороги и дальше кромкой, как бы ни вышло. Это не «если получится», это уже решено. Просто до полудня мы рискуем, а после — нет.
Зыков помолчал, потом кивнул. Не согласился — принял. Разница есть, но сейчас мне хватало и этого.
Дорога, если этот просёлок можно было назвать дорогой, петляла между полями.
Слева тянулась чёрная полоса. Рожь. Выгорела после налёта дочерна, торчали одни стебли — как щетина на небритой щеке. Дед бы сказал: хлеба не будет. А сейчас и не надо хлеба. Надо, чтобы ноги несли.
Справа поле было ещё живое, зелёное понизу. От такого соседства делалось совсем нехорошо.
А пыль была от колеи. Мелкая, серая, с гарью пополам. Она оседала на одежде, на лице, и, сволочь, забивалась в рот и нос. Как будто мало мне было моего «родного» кашля. Так теперь ещё и это…
Я шёл в центре колонны. Не потому, что там безопаснее, а потому, что оттуда меня хуже видно. В боку ломило так, что хотелось лечь прямо в придорожную пыль и полежать минуты три. Глотка пересохла, глотать было больно, будто внутри всё ободрали наждачкой.
Носильщиков я менял часто. Не по доброте. По расчёту: выдохшийся человек роняет носилки, а упавшие носилки — это ещё один труп. Простая арифметика. Я в ней последнее время поднаторел.
Костя, тащивший передние ручки, начал спотыкаться о собственные ноги.
— Зыков, меняй его с Прохором, — скомандовал я. — Санитар, иди назад, помоги Рыжему с покрывалом.
Молодой попытался возразить, мол, ещё выдержит.
— Выдохнешься — уроните человека. Меняемся. Это приказ, а не просьба.
Он посопел и пошёл меняться. И правильно. Не потому, что я страшный, а потому, что он и сам знал: я прав. Это, кстати, работает лучше страха.