Зыков шёл впереди, метрах в тридцати, вёл разведку. Иногда останавливался, присаживался на корточки, разглядывал землю. Один раз поднял руку, остановив колонну, и указал на след у обочины.
— Тут проехали. Часа три назад.
— Грузовик?
— Мотоцикл с коляской, — поправил сам себя старшина. — Шли быстро. Не останавливались, не разворачивались.
Значит, не поиск. Связной или курьер. Дорогу пока не перекрывают — но ездят по ней исправно. Ещё один довод сойти с неё вовремя.
Люди работали. Каждый — своё, без напоминаний, и это было единственное, что меня грело.
Гена шёл в хвосте и путал за нами след: присыпал отпечатки, заламывал ветки в стороны от нашего направления, уводил ложные следы на боковые тропы. Архип шёл справа, по краю поля, и время от времени исчезал совсем, а потом появлялся с другой стороны, будто и не уходил. Тарасов держался у носилок, подменял, поправлял сползшие бинты на ходу.
— Терпите, братцы, — бормотал он, перетягивая повязку на ноге Воронова. — Дойдём до своих, там вас в госпиталь определим… выкарабкаемся.
Только Воронов не слышал. Он бредил, звал жену, ругался на какое-то окружение, которое видел явно не здесь.
Гаврилов, наоборот, молчал. Дышал редко, с бульканьем, губы синие. На каждой остановке молодой санитар тряс его за плечо, что-то говорил ему в ухо, и тот открывал глаза — секунд на пять.
Я смотрел на него и понимал, что смотрю в зеркало. Паршивое такое зеркало: показывает не сегодня, а неделю вперёд.
«Не сейчас, — оборвал я себя. — Сейчас — ноги. Ноги переставляй».
На одной из остановок Костя подошёл ко мне сам. Сел рядом на корточки и раскрыл сумку так, чтобы я видел.
— Полтора пакета. Кому?
Вот оно. Пришло.
Я посмотрел на Воронова. Потом на Гаврилова. Потом на сумку. И посчитал.
Вот же дрянь.
— Весь порошок — Воронову.
Костя моргнул.
— А Гаврилову?
— Гаврилову порошок не поможет. У него не заражение, у него лёгкое. Ему хирург нужен и стол, а не сульфаниламид. Мы ему этим пакетом только смерть подсластим, и всё.
— А тебе? — спросил он тише.
— А мне пока не помрёт.
— Стас, у тебя жар. Я слышу, как ты дышишь.
— Слышишь — молчи. Я тебе не пациент, я тебе командир. Работай.
Он молча высыпал порошок. А я сидел и слушал себя, и внутри было пусто и мерзко.
Потому что я только что вслух посчитал человека мёртвым. При нём. Он, может, и не слышал. А может, и слышал. Не спросишь ведь.
Такая арифметика. Другой у меня всё равно не было.
К полудню мы вышли к заболоченной низине. За ней начинался переход к лесному массиву, через который мы и планировали выбираться к Новикам.
И тут сзади, со стороны города, донёсся звук.
Сначала — будто шмель где-то. Далеко, едва слышно. Я даже успел подумать про шмеля, дурак. А потом звук вырос, залил собой всё поле, и стало ясно: мотор. Авиационный. Мерный, тяжёлый.
— Воздух! — заорал я. — С дороги! В канаву!
Люди посыпались в придорожную канаву, скатываясь по склону к воде.
— Носилки! Не бросать на виду — в осоку, перевернуть, забросать!
Рыжий среагировал первым. Рванул жерди на себя, опрокинул в траву, в два движения накидал сверху рогоза. Молодой санитар — то же самое с покрывалом. Молодцы. Учатся.
Я обернулся. Из-за кромки леса, там, где ещё висел дым над городом, вынырнула тень. Двухбалочная, с широкой прозрачной мордой.
«Рама», — сказал я себе, и внутри что-то ёкнуло.
Слова этого здесь пока никто не говорил. Оно придёт позже, вместе с траншеями, похоронками и привычкой. А пока для всех это просто немецкий разведчик, и слава богу.
Вслух я сказал другое:
— Тяжёлых в воду не класть! Гаврилова — в осоку, на бок, голову выше. У него грудь пробита, утопим — сами и убьём!
Тарасов подхватил, поволок. Мы уложили Гаврилова на кромке, в рогозе, лицом вверх, подперев плечо кочкой.
— Всем лежать, — выдохнул я. — Не шевелиться. Головы вниз. С воздуха видно движение, а не человека. Кто дёрнется — убьёт всех.
И стало тихо.
Только рокот. Он наваливался сверху, давил на затылок — будто кто-то не спеша опускал на нас крышку. И примерялся, плотно ли легла.
Прямо перед моим лицом по стеблю рогоза полз жук. Чёрный, блестящий, с длинными усами. Он деловито перебирал лапками, огибая каплю грязи, и ему было ровным счётом наплевать на то, что там наверху.
А наверху шёл человек, которому достаточно было один раз посмотреть вниз.
И тогда Гаврилов дёрнулся.
Он открыл глаза — мутные, ничего не понимающие — и рванулся вверх, будто хотел сесть. Рука взметнулась из осоки. Он захрипел, набирая воздух для крика.