— Стас, — Тарасов подошёл сзади. — Может, наши? Сборный пункт?
— Может, и наши. А может, и нет. Всю колонну туда не поведу.
Я оглянулся на своих. Попадали, кто где стоял. Сил не осталось ни у кого — они уже не на силе шли. А на том, что впереди обещали лес и своих.
— Тарасов. Берёшь Прохора и двоих ходячих. Идёте к ячейкам.
— Иду.
— Стой. Слушай задачу, а не кивай.
Он остановился.
— Дальше тридцати шагов не подходишь. В окоп не спускаешься. Никогда, ни под каким предлогом, даже если тебе там родного брата покажут. Понял?
— Понял.
— Спрашиваешь три вещи. Часть и номер. Фамилию командира — и не просто фамилию, а чтобы сам назвал, без подсказки. И как называется вот эта деревня, — я мотнул головой назад, где мы проходили полем. — Свой ответит сразу, чужой — заученно или наугад.
Тарасов прищурился. До него дошло.
— Ты думаешь…
— Я не думаю. Я проверяю. Дальше. Оружие не прячьте, но и не наводите — идёте открыто, спокойно, как усталые. Если окликнут, не бегите обниматься. Ответили и стоите.
— А сигнал?
— «Назад». Я крикну один раз. Услышал — падаете, где стоите, и не оборачиваетесь. Дальше работаем мы.
— А вы где?
— По сторонам. Зыков, — я повернулся к старшине, — левый край опушки. Архип — вправо, к тем кустам. Гена — центр, на случай, если придётся прикрывать отход. Костя и санитар — тяжёлых сразу тянете назад, в чащу, без команды. Всё.
Мы разошлись. Зыков исчез в кустах слева, Архип неслышно скользнул вправо. Сидоров лёг за стволом поваленного дерева, положив на него МП-40.
Я обошёл по дуге и залёг за корнями вывороченной сосны, метрах в семидесяти от ячеек. Достал бинокль, протёр треснувший окуляр рукавом.
Тарасов с тремя бойцами шёл к брустверу. Медленно, спокойно, как я и сказал.
Он не дошёл шагов тридцати. Один из сидящих поднялся.
— Эй, кто такие? — донеслось до меня.
Голос был громкий, хриплый. По-русски. Чисто, без акцента.
— Свои! — крикнул Тарасов. — Выходим из окружения! Раненые есть!
— Откуда идёте?
— С запада. Из-под Гродно. А вы чьи?
Человек в ячейке сплюнул на землю.
— Сто тридцатый полк, первая рота. Собираем выходящих из мешка. Командир — старший лейтенант Зубов. Знаешь такого?
Тарасов остановился. Я видел в бинокль, как он опускает пистолет — медленно, но из руки не выпускает.
— Зубов? — переспросил он. — Зубов погиб в первые дни. Я сам видел, как его накрыло миной у переправы.
Человек в ячейке замер.
Секундная пауза. Одна. Ровно столько, сколько нужно, чтобы придумать.
— Ошибаешься, командир. Ранен был, в госпитале лежал. Вчера только догнал.
Ага. Вчера. Догнал. Из госпиталя. В мешке, где второй день никто никуда не догоняет, а только теряется.
— А деревня за спиной у нас как называется? — спросил Тарасов.
Пауза стала длиннее.
— Ты, командир, вопросы не задавай. Ты подходи. Подойдёте — там и проверим. Оружие предъявите.
— Не пойдём, — отрезал Тарасов. — Если свои — выйдите к нам. На открытое место.
— Не усложняй. У нас приказ всех проверять. Мало ли кто бродит.
— Я сказал — выйдите.
В ячейке шевельнулись. И я увидел то, чего боялся.
Из-за бруствера подался ствол. В темноте ячейки тускло обозначился круг диска ДП.
Свой не выставляет пулемёт на подходящих своих. Никогда. Он его убирает.
— Наза…
Я не успел.
— Стоять! — рявкнул старший. — Куда собрался?
По-немецки.
Он сорвался на родном, потому что Прохор вскинул винтовку, а рефлекс всегда быстрее легенды.
«Ё… твою мать».
Я откинул бинокль в мох, под левую руку, и подтянул к себе маузер.
— Немцы! — Тарасов уже разворачивался. — Стас! Засада!
— Назад! — заорал я. — Ложись!
— Schießt! Alles kaputt machen! — заорал человек у бруствера. (Стреляйте! Всех кончайте!)
Прохор среагировал раньше всех. Он немецкого не знал — он просто услышал не тот язык.
— Ложись! — гаркнул он и бросился на Тарасова.
Толкнул его в плечо, сбивая с ног, вбок и вниз, к промоине. И в этот миг ДП застрочил.
Первая очередь ушла верхом, срезая ветки на соснах, — пулемётчик открыл огонь раньше команды, из неудобной ячейки, и собственный бруствер задрал ему ствол. За это ему сразу что-то заорали.
Но Прохора он всё-таки достал.
Тот дёрнулся, сделал неловкий шаг, будто оступился. Левая рука повисла вдоль тела, как чужая. На гимнастёрке под ключицей расплывалось тёмное.
Тарасов и двое бойцов скатились в промоину — узкую, в полроста, метрах в сорока от ячеек. Кромка над ними сразу вскипела от пуль.