А Прохор остался наверху.
Я бил редко, прицельно, из-за корней, с упора — целил в круг диска. Слева ударил МП-40 Сидорова, справа сухо защёлкал карабин Зыкова.
— Прохор! — Тарасов приподнялся из промоины.
— Не высовывайся! — крикнул я, загоняя последнюю обойму.
Прохор был жив. Он лежал на спине и смотрел в небо, и грудь его тяжело ходила. Потом он перевернулся, упёрся здоровой рукой и пополз.
Не к лесу — к промоине. Правильно пополз, к своим.
Ему оставалось метров пятнадцать.
— Ползи, друг! — заорал Тарасов. — Ползи!
Лучше бы он молчал.
Пулемётчик его услышал и наконец нашёл. Первая очередь легла в стороне. Вторая — на метр ближе, взбив землю прямо перед лицом ползущего.
Пристреливался.
— Лежи! — матерился Зыков, работая из-за дерева. — Лежи, дурак!
Прохор замер.
Потом медленно поднял голову и повернул её к лесу. Держал так — секунду, другую. Лица я не видел, да и не надо было.
Потом опустил её на руку и больше не двигался.
Третья очередь прошла по нему.
— Отсечь от леса! — крикнул старший из ячейки. — Flanke rechts! (Фланг справа!)
Архип выстрелил. Немец, пошедший в обход справа, споткнулся и упал, выронив винтовку. Второй отпрянул за бруствер.
— Отходим! — скомандовал я. — К лесу! Гена, прикрой!
Сидоров пополз вперёд, к валежнику — сократил, сколько смог, — приподнялся на колено и метнул гранату. Она рванула на скате, не долетев до бруствера, но подняла столб земли и пыли прямо перед ячейкой. Пулемёт захлебнулся на секунду.
Этой секунды хватило.
Тарасов рванул из промоины, волоча за собой одного из ходячих. Второй выбрался сам. Я сгрёб бинокль в карман, вылез из-за корней, пригнувшись, и пошёл им навстречу, стреляя в сторону ячеек — не целясь уже, а просто чтобы там пригнулись.
— Давай, давай, давай! — хрипел Зыков.
Тарасов добежал до первых деревьев, свалил бойца в мох, обернулся — и дёрнулся назад, туда, где на скате лежал Прохор.
Зыков навалился на него сзади и вдавил в землю.
— Нет! Поздно!
Я упал рядом.
— Отходим, — прохрипел я. — Вглубь.
Мы отступали перебежками. Жерди с носилками бросили в подлеске — с ними по чаще было не пройти, они цеплялись за всё подряд. Тяжёлых понесли на руках и на покрывале. Костя и молодой санитар оттащили обоих ещё в самом начале, без команды, как я и приказал.
Немцы в лес не пошли. Стреляли ещё какое-то время, беспорядочно, наугад. Значит, зацепили — Архип одного свалил наверняка, да и Зыков стрелял не в белый свет.
Мы углубились метров на триста и рухнули под развесистыми елями. Дальше десяти шагов уже ничего не было видно.
Тарасов сидел, привалившись к стволу, и смотрел назад. Лицо у него было мокрое от грязи и не только от грязи. Он молчал.
Зыков перезаряжал карабин. Руки у старшины подрагивали, а пальцы всё делали сами: оттянул затвор, вложил обойму, дослал патрон. Тело помнит, когда голова уже не хочет.
— Засада, — процедил он, не поднимая глаз. — Переодетые. Сволочи.
— Не только переодетые, — сказал я.
Он поднял глаза.
— Он назвал полк. Номер. Фамилию командира роты — сам, без подсказки. По бумажке такое за ночь не выучишь, Зыков. Это знать надо.
Старшина понял сразу. Он вообще соображал быстро — когда речь шла о плохом.
— Значит, с ними наш.
— Значит, с ними наш, — повторил я. — Пленный, которого раскололи. Или местный, который сам пошёл. Про деревню он, кстати, не ответил.
Сказал я это ровно. А внутри сделалось холодно и погано.
Потому что если такой сидит здесь, у брошенных окопов, — что мешает ему сидеть и там, куда мы идём? И знать. Про болота. Про гати, про хутора.
Про Новики.
Шрайбер ведь говорил про второго проводника. А я тогда решил — потом. Успеется.
Вот и успелось.
— Слушайте все, — я сказал это громко, чтобы дошло до каждого, и голос сорвался на середине. Ничего. Дошло. — С этой минуты и до конца. Никаких «своих» на веру. Встретили кого угодно, хоть маршала: стоим за сто шагов, вперёд идут двое, остальные по сторонам, с оружием. В окопы не спускаемся. В дома не заходим. В машины не садимся. Сигнал — «назад», один раз. Услышали — упали. А кто побежит обниматься с земляками, того я сам застрелю. Чтобы не мучился.
Никто не усмехнулся. Хотя на такое обычно усмехаются.
— Гена. Следы.
— Уже, — Сидоров кивнул. Дышал тяжело, лицо белое. — Минут десять, и уходим. Сунутся в лес — на растяжки нарвутся.
Архип молча сунул мне фляжку. Вода тёплая, затхлая. А всё равно хорошо. Горло драло.