— Просека, — прохрипел он, отирая пот с лица грязным рукавом. — Заросшая. И остов сгоревшего грузовика, далеко.
Значит, Новики близко. Но Архип добавил:
— А между нами и просекой — овраг. Глубокий, с ручьём. И там кто-то стоит.
— Кто?
— Лиц я не видел, командир, — он мотнул головой. — Я видел, как в двух местах блеснуло. И дым стоит, от папирос. Наши сейчас так не курят. Наши сейчас вообще не курят.
Немцы перерезали путь. Они либо знали, что мы пойдём этим маршрутом, либо просто перекрыли все подходы к населённым пунктам, собирая окруженцев.
— Обходить овраг будем с краю, — решил Зыков. — По краю топи, где начинается суша. Архип и Сидоров — головными. Идём низом, молча, дистанция пять шагов.
Спорить я не стал. Он вёл — и вёл правильно.
Мы прошли шагов четыреста по самой кромке, там, где вода уже была, а тропы ещё не было. Потом Архип поднял кулак, и вся цепочка легла в осоку.
Голоса. Шагах в полусотне, за кустарником. Смех. Кто-то уронил котелок — железо о железо, и звук пришёл к нам через воду, как через трубу.
Рыжий, лежавший рядом со мной, сам зажал себе рот ладонью. Я даже не успел показать.
Мы пролежали в воде минут десять. Потом голоса сместились вправо, и Архип пополз первым.
Это и есть война. Не бой. Десять минут в тёплой болотной жиже, от которой меня колотило, как от ледяной, пока чужой ефрейтор допивает свой кофе.
Мы прошли ещё с версту, и голоса остались далеко за спиной. Группа спускалась к оврагу, когда Архип замер и вскинул руку, показал сжатый кулак. Мы остановились.
В зарослях орешника, метрах в пятидесяти от нас, кто-то был. Не немецкий патруль, идущий цепью, а одиночная фигура в советской гимнастёрке, но без знаков различия, без пилотки. Человек собирал сухие ветки для костра. Нагибался, осторожничал, постоянно оглядывался.
Я вспомнил своё собственное правило, которое озвучил Тарасову: никаких «своих» на веру. Война научила меня не доверять чистым мундирам и правильной речи в лесу, где все ходят в грязи и крови.
Зыков показал: Тарасов вправо, сам ушёл влево, пригнувшись, держа оружие наготове. Гена лёг за корягой, положив на неё МП-40.
В маузере у меня было пусто со вчерашнего — последнюю обойму я загнал ещё у окопов. Я всё равно пошёл с ним: пустой ствол со стороны пугает ровно так же. А ладонь держал у пояса, где под телогрейкой лежал пистолет.
Шатаясь и спотыкаясь, я вышел напролом.
— Эй! — окликнул я.
Человек вздрогнул, выронил охапку веток и резко обернулся. Это был парень лет двадцати пяти. Лицо не загорелое, нервное, а выражение такое… как будто он был перепуган до смерти.
— Свои! — пискнул он, вскидывая пустые руки. — Не стреляйте, свои!
— Кто такой?
— Лейтенант Седых, — затараторил он. — Вышел из окружения пару дней назад! Отстал от своей группы.
Почему у меня такое дурацкое чувство дежавю?
— Я голоден, сил нет… Возьмите с собой, братцы!
— Стоп, — я выдохнул, зрение более-менее вернулось в норму. — Куда вышел и в каком окружении был?
— Да там, — он махнул рукой куда-то неопределённо, — к западу! Шёл лесом… оружие потерял, документы утопил в болоте, чтобы немцы не нашли.
Оружие потерял. Серьёзно.
Парень был слишком чистый для леса. Гимнастёрка хоть и в пыли, но не грязная, как и сапоги. Не было у него того слоя болотной жижи, которая покрывала нас с ног до головы.
— Когда ты вышел? — уточнил я.
— Почти неделю назад!
Я помолчал секунду. Дал ему эту секунду.
— Пару дней назад, говоришь, вышел?
— Пару… да. Пару.
— А минуту назад была неделя.
Он моргнул. Один раз. И вот тут я увидел его целиком — от чистых сапог до запаха, который шёл от него за три шага.
Хлебом. От него пахло хлебом. В лесу, где такие, как мы, делят последние крошки на четверых, он где-то раздобыл хлеб. И говорил мне тут, что голоден.
Сука…
— Хлеб где взял?
— Нашёл… — он попятился.
— Ещё раз.
Он сглотнул. Посмотрел мне за плечо, где из орешника беззвучно вырос Зыков.
— Дали, — выдавил он. — Дали, братцы. Один раз всего. Я ничего им не говорил, вот те крест, ничего…
— Сколько их в деревне? Техника есть?
— Не знаю я! — он почти взвыл шёпотом. — Броневик там стоял… и наши. То есть в нашем, в форме нашей, а говорят не по-нашему. Я потому и в лес ушёл, я потому и…
Вот оно как.
— Знаешь деревню, — я кивнул назад, — там, где старые окопы. Как называется?
Лейтенант замялся, глаза забегали.