— Ну, эта… Сосновка, что ли? Не помню, я с другой стороны вышел.
Архип, стоявший справа, коротко мотнул головой. Нет там никакой Сосновки.
«Балабол.»
Тарасов молча схватил его за руку, заломил за спину. Парень охнул, попытался вырваться.
— Ни звука, — процедил Зыков, обыскивая его.
За пазухой у него нашёлся немецкий компас. В кармане штанов — свежий, твёрдый армейский сухарь немецкой выпечки. А под мышкой, на бечёвке, висел «вальтер».
— Компас маршрутный, — Гена вертел находку в пальцах и смотрел на неё почти с обидой. — Такой не выкидывают. Такой выдают.
Потом он поднял из кустов у кострища автомат — МП-40, с двумя подсумками. Обтёр цевьё ладонью и посмотрел на меня почти весело, впервые за сутки.
— Три, — сказал он.
Я понял. Было два ствола под немецкий патрон. Стало три.
Это был не шпион и не диверсант. Шпион бы смотрел и слушал, а этот собирал хворост. И не засада — он один. Это был дезертир или мародёр. Бродил по лесам, промышлял на трупах, может, обирал раненых. Или ходил к немцам за хлебом — на тех условиях, на которых немцы этот хлеб дают.
Лейтенант Седых рухнул на колени и заревел. Зыков коротко ткнул его кулаком под лопатку, и рёв ушёл внутрь, в захлёбывающийся шёпот.
— Братцы… свои же… — всхлипывал он. — Я просто жить хотел. Не хотел умирать. Я свой, ей-богу, свой!
Свой… нет. Не свой.
— Может, разоружим и бросим? — Архип появился справа от меня и прошептал. — Русский он. По морде видно.
— Русский, — согласился я. — И за хлеб он их уже один раз к кому-то сводил. Раз сводил — сводит и второй. Только вторыми будем мы.
Архип помолчал. Потом кивнул. Один раз.
— Кончать надо, — твёрдо сказал Зыков. — Стас, это не человек! Сам понимаешь.
А я ведь и вправду понимал. Только вот боролся с желанием просто пристрелить его. Нельзя было шуметь.
— Компас, оружие, сухарь — забрать. Зыков, — повернулся я к старшине. — Сделай тихо.
Я отошёл первым. Не потому, что смотреть не мог. Потому что если я останусь смотреть, значит, я палач, а не командир, и разница между этими словами у меня в голове держалась на честном слове.
Когда Зыков вернулся, он вытирал руки о траву и молчал.
А меня минуты три трясло. Не от холода.
К сумеркам Архип вывел нас к заброшенному лесничему кордону. Крыша его обвалилась с одного края, но печь уцелела, и внутри, под уцелевшими стропилами, было сухо.
Я сам сказал вчера: в дома не заходим. Сказал при всех, и правильно сказал — дом это ловушка с одним выходом.
Только у меня были люди, которые вторую ночь на голой земле уже не переживут.
— Архип, Гена — обойти по кругу. Оба выхода, подпол, чердак, — прохрипел я. — Внутрь никто не заходит, пока не скажут. Спим по половине. Ноги в тепло, оружие под руку. Зыков, охранение на тропе.
Правило я нарушил. Но не бесплатно, а это уже другое дело.
Мы занесли раненых. Воронов лежал без сознания, Костя от него не отходил.
Мне становилось хуже. Меня трясло в лихорадочном ознобе так, что зубы стучали, а потом бросало в жар. Я рухнул у печи, не в силах пошевелиться. Костя уложил меня, расстегнул телогрейку, попытался растереть грудь. Кашель шёл с кровью — тёмными нитками в мокроте, ржавой и тягучей. Я сплёвывал её на землю рядом с головой. Каждый вдох давался с трудом, лёгкие свистели…
Пока группа отдыхала, Зыков сел рядом со мной.
— Не верю я, Стас, — сказал старшина, глядя в темноту. — Не верю, что дойдём все. Тяжёлых не дотянем. Сгниют по дороге.
— Командир не имеет права умереть первым, — ответил я, давясь кашлем. — Пока я дышу, мы идём. Как умру — ты веди. Но я не умру.
Внезапно проснулся Воронов. Он открыл глаза, и они были осмысленные. Костя потом сказал: боль отпустила, вот он и всплыл. Я знал это иначе и по-другому называть не хотел.
Он приходил в себя ровно на то время, которого хватает, чтобы понять, что умираешь.
Он попросил передать жене письмо. Только вот письма у него не было. Он просто говорил, что нужно передать, и Костя, наклонившись, ловил слова. Воронов просил прощения за то, что стал обузой.
Я подполз к нему, взял за холодную, влажную руку.
— Терпи, Воронов, — соврал я ему в лицо. — Мы вытащим тебя до своих. Новики рядом. Там у нас есть врач… там безопасно!
Он улыбнулся. В полутьме я видел, как дёрнулись его губы. Потом закрыл глаза и затих. Всё.
Костя держал пальцы на его шее, и я видел, как по его лицу катились слёзы. Потом санитар медленно покачал головой.
— Пульса нет, — прошептал он.
Вторая потеря за день.
Группа молча похоронила его в сенях кордона. Его могилой стали кирпичи от обвалившейся печной трубы и старые доски. Мы завалили его тело, а Зыков вырезал ножом из бересты кривую пятиконечную звезду и положил сверху.