Ядвига быстро закивала.
Архип перетащил связиста к столу и связал его же ремнём. Голову немцу обмотали полотенцем, чтобы, очнувшись, не разглядел погреб и людей. Ядвиге стянули руки спереди мягкой тряпкой — так, чтобы она могла освободиться, если станет совсем плохо, но со стороны узел выглядел настоящим.
Зыков опрокинул табурет, разбросал по полу посуду, выдернул ящик из комода. Я заставил Ядвигу лечь возле печи и набросил ей на голову платок.
Красиво не получилось. Но хоть какая-то легенда.
— Девочку не показывайте никому, — сказал я. — Для немцев она ваша родственница, приехала до войны. Про Стефана ни слова.
— Я поняла, пан.
Поверил ли я ей? Да какая разница. Лучшего выхода у нас всё равно не было.
Выбирались через задний двор. Зыков и Прохор несли Воронова. Костя тащил санитарную сумку и мой вещмешок. Я спускался последним. На середине лестницы ноги подломились, и Архип поймал меня за ворот телогрейки.
— Ещё раз так, командир, и на спину взвалю.
— Только попробуй, — просипел я.
У сараев нас ждал Гена Сидоров. Живой. Целый. На нём по-прежнему был длинный мятый плащ, из-под которого торчал край больничного халата.
Увидев меня, он выдохнул:
— Стас… я уж думал, не выйдешь.
— Вышел. Слушай задачу.
Кабель к реке мы тянуть не стали. Он привёл бы немцев прямо к дому. Гена взял окровавленный бинт, две немецкие гильзы и старую больничную тряпку. Должен был пройти к нижнему городу, оставить след возле мельницы и уйти по каменной мостовой, не таща хвост к нашей группе.
— Следы сделай на троих-четверых, не на роту, — сказал я. — И не геройствуй. Увидишь патруль — ложись и жди.
— Понял.
— После — к риге. Зыков знает.
Гена растворился между сараями.
Основную группу уводили к старой риге на окраине. Прохор знал её ещё с довоенных времён. Зыков должен был довести туда раненых, переждать облаву и уходить дальше, не дожидаясь нас.
Тарасов, Архип и я остались в сарае…
К рассвету у больницы всё стихло. Мюллера так и не сменили. После нападения, гибели жандармов и начавшейся облавы Лемке приказал держать пост до особого распоряжения.
Когда небо посерело, прибыла следственная группа: офицер полевой жандармерии, представитель комендатуры и писарь. Мюллер пошёл следом как сопровождающий, хотя сопровождать было некого.
У чёрного хода лежали два жандарма. Обоих зарезали ножами. Чуть дальше, у перевёрнутого БМВ, нашли третьего — расстрелянного в коляске. Водитель мотоцикла был ещё жив. Его оттащили в лазарет.
Стефана обнаружили за углом. Он лежал у стены, на спине, раскинув руки. Белый халат был залит кровью. Рядом валялся «Вальтер», из которого фельдшер успел выстрелить, прежде чем его срезала очередь.
Офицер жандармерии присел на корточки, осмотрел тело и поднял пистолет.
— Стрелял в наших.
— Это больничный фельдшер, — тихо сказал Мюллер. — Поляк. Работал при лазарете.
— Работал, — повторил офицер. — Потом вывел русских через чёрный ход и оказал вооружённое сопротивление.
Мюллер хотел сказать, что всё было не так. Что Стефан уводил погоню, чтобы остальные успели выломать калитку. Но офицер уже диктовал писарю:
— Вооружённый пособник. Ликвидирован на месте.
Мюллер промолчал.
Он смотрел на лицо Стефана и чувствовал, как внутри что-то ломается. Этот человек продал собственную жизнь, чтобы спасти других. А теперь его превращали в строчку отчёта.
«Я стрелял выше, — подумал Мюллер. — Но я стоял в этой форме. Охранял эту больницу. И помогал тем, кто его убил».
Когда тело унесли, он попытался закурить. Руки дрожали, спички падали. Наконец огонёк занялся.
В этот момент из больницы вышел ротный старшина Лемке.
— Мюллер! Иди в хозяйственное крыло. Там оборудуют временный склад боепитания. Внутренний караул нужен.
— Надолго?
— До темноты. Снаружи поставили двоих. Смена задержится — людей отправили к реке. Давай, шевелись.
Значит, сообщение с седьмого поста приняли всерьёз. По крайней мере, пока.
Мюллер затушил сигарету о столб, убрал окурок в жестянку и пошёл за Лемке.
Мы обнаружили трёх солдат. Один часовой остался у двери, ведущей в подвал, один стоял поодаль, у каких-то бочек, а третий ушёл вовнутрь.
— Вот здесь можно пройти, — шепнул Тарасов. — Все подвалы взаимо…
— Знаю, — перебил его я.
За ночь я не стал здоровее, порошок не успел совершить чудо. Жар немного спал, зато слабость навалилась такая, что зубы сводило от каждого шага. Но голова работала и этого пока хватало.