Я промолчал. Хотя знал, что это след, и что первый же немец, который сюда сунется, всё поймёт.
Иногда след — это единственное, что мы можем человеку оставить.
— Считаемся, — сказал я в темноту.
Шестнадцать.
Утром, когда свет начал просачиваться сквозь дыры в крыше, я заставил себя встать. Нам нужно было идти дальше… нужно!
Санитар послушал меня, покачал головой и сообщил, что хрипы стали сильнее. Но жара не было.
По-хорошему, это должно было радовать.
По-плохому это значило, что тело перестало спорить.
Мы попрощались с Вороновым и пошли дальше, за Архипом.
Идти пришлось больше пяти часов. К середине дня мы выбрались на опушку, и в низине показались крыши домов. Я выдохнул. Но только на миг.
— Что-то не так, — я стоял и рассматривал деревню через бинокль. Рядом со мной лежали Зыков и Архип. — Нет дыма… собак не слышно.
Я приказал всем залечь на опушке, в густом кустарнике. Сам, лёжа на мокрой земле, навёл бинокль на крайний дом.
Сначала всё казалось мирным. Бревенчатые избы, покосившиеся заборы, пустые дворы. Но потом я заметил у крайнего дома свежие следы гусениц. Глубокие борозды в чёрной грязи. Между двумя сараями был натянут брезент. И стоял часовой.
Он стоял, прислонившись к забору, и курил. Часовой был одет в советскую шинель и пилотку. Но на поясе у него висел немецкий подсумок, а плащ-палатка была накинута по немецкой привычке — через одно плечо.
— Это не Новики, — выдохнул Архип мне в ухо. — Это Красное. Новики отсюда левее, за оврагом.
Красное. Броневик. И наши, которые говорят не по-нашему.
Балабол не соврал хотя бы в одном.
Я опустил бинокль. За спиной лежали измождённые, больные люди. Тяжёлых у меня больше не было — были те, кто ещё шёл сам, и Рыжий, который шёл на одной злости и гноящемся боку. Патронов к нашим винтовкам кот наплакал.
— Что там? — одними губами спросил Зыков.
— Немцы, — ответил я. — Уходим назад, в кустарник. Гена — след путать здесь же, сразу. Архип, ты…
Я не договорил.
Потому что часовой у забора вдруг выпрямился и шагнул в сторону, пропуская человека в гражданском.
Тот вышел из-за сарая неторопливо, по-хозяйски. Остановился, огляделся по сторонам и поднял руку.
Он показывал не на дорогу, а на лес. На тот самый спуск, по которому мы должны были выйти к оврагу.
Нас там ждали. Ждали, наверное, ещё со вчерашнего дня. Черт, у них же был второй проводник…
И тут сзади, совсем близко, в лесу, откуда мы только что спустились, зашлась лаем овчарка. И следом отозвалась вторая.
— Вот чёрт!..
Глава 8
Лай овчарки бил по нервам, как тупая пила. Этот «голос» я узнал бы из тысячи — и знал, чем он кончается. Нюх у них такой, что дурно делается. А эти псы уже взяли наш след.
Впереди — Красное с броневиком и ряжеными. Сзади — собаки. Слева и справа — открытая низина.
— В воду, — просипел я. — По дну низины, где мокро. По сухому берегу не идти, там след остаётся. Костя — Рыжего и хромого первыми. Гена — след здесь путаешь и уходишь последним. Архип, вправо, слушать.
Люди пошли. Молча, без вопросов — за эти сутки они разучились спрашивать.
И вот тогда, когда они уже пошли, я услышал стук.
Три удара по сухому пню. Пауза. Два.
Следом — тихий, едва различимый свист.
Я замер. Этот код завёл Зыков ещё на заимке, гонял по нему Петьку с Чуком до одури, и знали его человек десять на всём белом свете.
— Наши, — сказал я. — Или тот, кто их взял.
— Отзыв, — Зыков уже полз к краю кустарника. — Если наши — ответят.
Он стукнул сам: два и один.
Ответили сразу. Правильно ответили.
Со стороны оврага, из зарослей, которые я считал непроходимыми, поднялись две фигуры. Первой шла женщина. Лицо тёмное от грязи, платок низко надвинут на лоб, в руках — ни оружия, ни узла. За ней — парнишка, тощий, босой, с обветренными ногами, покрытыми царапинами и засохшей кровью.
— Ганна, — выдохнул Зыков. — И Чук.
Ганна… Чук…
Я всё равно не двинулся, пока не разглядел лица. Правило есть правило, я его сам орал на весь лес, и первым же нарушить его было бы очень по-человечески и очень глупо.
Разглядел. Она. Он.
Только тогда махнул рукой группе, и люди, оставляя на мху комья грязи, поползли вниз, в овраг.
Чук не издал ни звука. Просто показал рукой на чёрную жижу, провёл ладонью параллельно земле — мол, идём низко, не поднимаемся, — и двинулся впереди.