И вот он — живой. На руках у этого пацана, который прятал его под одеждой и делил с ним последние крошки.
— Береги его, — выдавил я. — Слышишь?
— Слушаюсь! — Петя вскинулся, прижал кота крепче и отступил в сторону.
Даша подошла к Рыжему. Одноглазый лежал на досках у стены сарая и дышал редко, с присвистом. Даша разрезала ножом слипшуюся от крови и грязи рубаху. Бок был вздут, края раны разошлись, из-под них шло густым и жёлтым, а вверх, к подмышке, тянулись красные полосы, и мухи тут же облепили одноглазого.
— Кипятку, — не оборачиваясь, сказала Даша. — И тряпок чистых, каких найдёте.
Она распустила края, промыла, заложила в рану марлевую полоску — чтобы гной шёл наружу, а не внутрь.
— Даша, — позвал я. — Сульфаниламид.
Она обернулась. А порошка у меня не было. Весь порошок ушёл Воронову ещё вчера, я сам это приказал и сам за этим смотрел.
И тут Костя присел рядом и молча сунул мне в ладонь скомканный бумажный пакетик.
— Я тогда не всё высыпал, — сказал он, глядя в сторону. — Я тебе оставил. На щепоть.
Надо было наорать. Приказ есть приказ, и обсуждать его санитару не положено.
— Сначала ему, — я протянул пакетик Даше и кивнул на Рыжего. — Потом Тарасову.
Даша посмотрела на пакетик, потом на меня. Потом на Костю.
— А тебе?
— Мне позже. Работай.
Она взяла порошок, кивнула и склонилась над одноглазым.
— Сутки покажут, — сказала она. — Раньше не спрашивай.
Тарасов сидел неподалёку, на перевёрнутом бревне. Он не моргал, не шевелился, смотрел в одну точку, мимо нас всех. Даша размотала грязную тряпку у него на предплечье — ту самую, на которую он третий день не давал смотреть, — и он даже не дёрнулся, словно не чувствовал боли.
Я попытался встать, только вот ноги не держали. Ухватился за забор, подтянулся — и тут мир накренился, поехал в сторону.
— Люди размещены? — спросил я у Зыкова, который возник из темноты.
— Всех по хатам распихали, — тихо ответил старшина. — Тяжёлые здесь, ходячие в деревне, по двое. Охранение на опушке. Архип с Чуком, по моему приказу, пошли тропы проверять.
— Хорошо, — я чувствовал, как сознание ускользает, утекает сквозь пальцы. — Связь… наладьте.
И тут меня затрясло уже по-другому — крупно, с зубовным стуком, так что я прикусил язык. Я успел подумать, что это, наверное, хорошо. Значит, тело всё-таки решило спорить.
Двор качнулся и поехал вбок. Я рухнул в мягкую, пахнущую сеном темноту.
Того, что было дальше, я не видел. Это мне потом рассказали Архип, Зыков и сам Тарасов. Складываю, как услышал.
На третьи сутки после того, как мы вышли на Ганну и Чука, Тарасов вернулся туда, где погиб его друг.
Он ушёл на рассвете, никому не сказав ни слова. Архип видел, как он перешёл ручей и углубился в лес, в сторону старых окопов. Зыков хотел остановить, но Архип покачал головой.
— Надо, — только и сказал старик.
Шёл он налегке и дорогу знал — сам по ней шёл двое суток назад. Гать обходил посуху, крюком, и потерял на этом полдня.
По лесу он двигался механически, переставляя ноги. Не смотрел по сторонам, не искал следов немцев. Он в те часы не воевал. Он шёл хоронить.
И всё-таки он нашёл то место.
За это время немцы подтянули технику к окопам и к деревне за ними, прошлись по лесу, выискивая следы русских. Окопы были смяты, брустверы разровнены. Своих убитых они забрали.
Прохора не забрали.
Он лежал там же, на скате. Босой. Без ремня, без часов, которые ему подарила сестра, с вывернутыми наружу карманами.
В лицо Тарасов смотреть не стал. Через трое суток в такую жару в лицо не смотрят. Он узнал его по рукам — по родинке на кисти — и по тому, как тот лежал.
Стащил с себя шинель и накрыл. Сначала накрыл, а уже потом всё остальное.
Он оттащил тело к кустам и завалил ветками, как умел. Не проронил ни слова.
И только после этого достал из кармана ложку. Прохорову, с зарубками на черенке, — тот сунул её ему ещё в подвале, когда делили последнее. Выкопал ямку рядом, положил ложку туда и засыпал землёй. Сверху положил камень и выровнял его, чтобы не бросался в глаза.
А эбонитовый пенал он вынул у друга из-за пазухи на ощупь, не глядя, и сунул к себе, во внутренний карман. Пенал был заполнен: Прохор оказался из тех, кто примет не боялся.
— Напишу, — сказал Тарасов вслух. — Когда будет кому и откуда.
Капитан не плакал. Слёзы остались там, в промоине, когда пулемётная очередь прошла по телу его друга. Сейчас внутри была пустота, и в этой пустоте медленно, как вода в яме, поднималась злость.