Следующие дни прошли без стрельбы. Это не значит, что они прошли спокойно.
На третий вечер Петька доложился мне по всей форме — вытянувшись, с фанерной дощечкой в руках, на которую был нанизан мятый огрызок бумаги.
— Товарищ командир! За трое суток через деревню прошло чужих: одиннадцать. Из них беженцев девять, двое неизвестных, шли к старосте, ушли на закате. Местных за околицу выходило четверо, все возвращались. Староста ездил в Красное один раз, на телеге, вернулся порожняком.
— Порожняком?
— Так точно. Ехал с мешком, вернулся без.
Я посмотрел на этого пацана в железнодорожной куртке, из которой он вырос ещё в прошлой жизни, и подумал, что вот это и есть настоящая разведка. Не подвиги. Мешок, которого нет на обратном пути.
— Молодец, — сказал я. — Записывай дальше. И запомни: не подходи, не спрашивай, не заглядывай. Только смотри и считай.
— Есть только смотреть и считать!
А на пятый день Ганна вернулась из деревни пустая.
Просто пришла, поставила на лавку порожнюю корзину и села рядом. Ни на кого не глядя.
— Всё, — сказала она. — В трёх дворах отказали. Не со зла. У Прохоровны трое своих, и мука кончилась.
Никто ничего не ответил. Все всё поняли.
Я, к слову, шёл на поправку. Кашель с кровью стал реже, слух и равновесие возвращались, силы — понемногу. И между мной и Дашей что-то менялось. Не разговорами.
— Дыши, — говорила она, прижимая ухо к спине. — Ещё. Не так глубоко, дурак, ты сейчас закашляешься.
Я закашливался.
— Вот, — говорила она без всякого торжества.
Потом молчала, сматывая бинт. И один раз сказала:
— Коля так же дышал. Под конец.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь, — она встала и сунула мне кружку. — Пей отвар. Он мерзкий. Пей.
Про те четверо суток Даша мне не рассказала ничего. Рассказала Ганна — сама, без вопроса, когда мы столкнулись у колодца.
— Она с тебя рубаху за ночь по четыре раза снимала. Кору ивовую варила, липу варила. Жиру гусиного у Прохоровны выпросила, в первую же ночь, — последнего, а у той трое своих. И не ложилась ни разу.
Я потом спросил у Даши сам.
— Работала, — сказала она и пожала плечами. — Что тут рассказывать.
А перемену между нами Ганна заметила первой.
— Хозяйственная пара, — бросила она однажды, проходя мимо с охапкой дров. — Один командует, другая лечит. Эвон как слаженно.
Я промолчал. Даша отвернулась, пряча лицо. Но губы её тронула улыбка — короткая, будто случайная.
На девятый день Сидоров приволок добычу. Довоенный батарейный радиоприёмник, тяжеленный, в деревянном футляре. Нашёл в заброшенном доме на отшибе.
— Его ещё в июне сдать должны были, — сказал Гена, обтирая футляр тряпкой. — Не сдали. Спрятали под полом. А хозяев уже нет.
Несколько дней он с ним возился, паял, менял детали.
— Работает, — доложил он наконец. — Только батареи садятся. Анодной хватит вечера на три, не больше.
Аппарат снесли на хутор: в лагере с ним было нечего делать, а тут за огородами стояло пустое гумно, и чужие сюда не ходили. Сидоров поставил приёмник на перевёрнутый ящик, покрутил ручку настройки. Сквозь треск и шипение прорывались далёкие звуки — то ли музыка, то ли морзянка.
— Тише, — Сидоров прижал наушник к уху, водил стрелкой по шкале. — Есть!
Он вывел звук на динамик.
— Который день подряд передают, — сказал он тихо. — Я его третий вечер ловлю, всё обрывками.
Тихий, искажённый помехами голос заполнил пустое, гулкое нутро гумна.
Мы слушали, стоя в полумраке. Голос был спокойный, медленный, с лёгким акцентом, и в паузах было слышно, как звякает стакан о графин.
— В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия!
Гумно молчало.
Зыков стоял вытянувшись, будто на плацу, и смотрел в стену.
Тарасов сидел на ящике, уперев локти в колени, и не поднимал головы.
Фрол пошевелил губами и сказал в темноту, ни к кому:
— Мосты. Он сказал — мосты.
Даша стояла у двери, обхватив себя за локти, и я знал, о чём она думает. О том, что теперь это надолго.
Она была права. Я знал, насколько надолго, и никому не собирался этого говорить.
А сам думал не про мосты.