Я расправил грудную клетку. Воздух вошёл с хрипом, и где-то внизу, под рёбрами, привычно заскребло. Кашель я задавил, но она услышала. Глаза сузились.
— Ещё раз.
Я повторил. На этот раз не вышло: грудь скрутило, я согнулся пополам, хватая ртом воздух, и кашель пошёл наружу — долго, взахлёб, стыдно.
Потом вытер рот рукавом и посмотрел на рукав раньше, чем успел подумать, что делаю это при ней.
Чисто.
— Сегодня чисто, — сказала Даша. Без всякого торжества, как всегда. — Это не значит ничего. Это значит только сегодня.
— Я не прошу разрешения, — выдавил я, когда отдышался.
— Я и не даю, — отрезала она. — Разрешения тебе никто не даст: ты командир. Я даю условия. Не выполнишь — я тебя во второй раз не вытяну. Мне нечем, Стас.
Она загнула палец. Как я загибаю, когда раздаю людям задачи. Научилась.
— Первое. Не бежать. Совсем. Пошёл шагом — идёшь шагом, хоть за тобой собаки.
— Даша…
— Второе. В воду не лезть. Ни по затопленной гати, ни по канаве. Промокнешь ночью — к утру жар, и всё, что я из тебя четверо суток вытаскивала, вернётся обратно.
— Гать не обойти.
— Обойдёшь по кочкам. Или пусть Архип тебя на закорках несёт, мне всё равно, как ты при этом будешь выглядеть. Третье. Спать. Не сидеть и думать, а спать. Часа четыре в сутки, хоть в яме, хоть под кустом.
Я хотел сказать, что это не от меня зависит. Промолчал. Она была права по счёту, а спорить с правотой я разучился ещё у риги.
— Четвёртое. Отвар. Дам с собой во флягу. Он мерзкий. Пить.
— А пятое?
— Пятое ты и сам знаешь. Пойдёт кровь — поворачиваешь в ту же минуту. Не «дойду и вернусь». В ту же минуту.
— Принято, — сказал я. — Всё, кроме первого. Побегу, если придётся.
— Знаю, — сказала она. — Потому первым и поставила. Чтобы ты помнил, что нарушил.
Она сунула руку в карман и вложила мне в ладонь тряпичный узелок — тугой и тёплый от её руки. Внутри тихо шуршало.
— Ива и липа. Заваришь, если будет чем. Не будет — жуй так.
Я сжал узелок в кулаке.
— Вернёшься — доложишь пульс, — сказала она. — Сам сядешь и дашь руку. Как все.
И ушла к лазарету, не оборачиваясь.
А я стоял с этой тряпочкой в кулаке и думал, что вот так оно, оказывается, и выглядит. Не разговоры. Не взгляды. Кора в тряпке и «как все».
Разговор с Зыковым и Тарасовым у нас уже был — короткий и злой, сразу после того, как я объявил решение. Тарасов тогда сказал, что это не решение, а самоубийство с курьером. Зыков не сказал ничего, и это оказалось хуже всего.
Раз они пришли ещё раз — значит, приняли.
К вечеру у землянки собрались Зыков и Тарасов.
— Двое суток, — сказал Зыков, глядя на меня из темноты. — Считаю с того часа, как вы отсюда уйдёте. Не днями считаю — по часам. Не вернёшься — командование на мне.
— Так и есть, — согласился я. — Тарасов при тебе заместителем. И вот ещё, старшина. Если немцы полезут в болота, а меня здесь нет — никаких засад у гати. Уводишь людей резервной ниткой. Лазарет первым, лежачих на волокушах. Остальное бросаешь. Остальное — барахло.
— Понял.
— По какому маршруту пойдёшь? — спросил Зыков.
— К насыпи выйдем по кочкам, дальше как ляжет. Возвращаться буду через старое кладбище и овраги. Если не вернусь — заслонов не выставлять. Базу не менять. И меня не искать.
— А если тебя схватят? — подал голос Тарасов. Он сидел на перевёрнутом ящике и крутил цигарку.
— Думаешь, я вас сдам? — спросил я.
— Думаю, что там не спрашивают, — сказал он ровно. — Там просто делают. И человек говорит. Любой.
Врать ему было бы неуважением. Он это знал не по книжкам.
— Значит, у вас есть двое суток на то, чтобы уйти, если я заговорю, — сказал я. — Вот поэтому срок и жёсткий. Не потому, что я герой.
Тарасов качнул головой.
— Я пойду вместо тебя. Или с тобой.
— Богатырёв требует именно внука Фёдора, — возразил я. — Это семейная ниточка, Тарасов. Если придёшь ты, он может закрыться. А если мы уйдём оба, на базе останется один Зыков. Ему нужен ты с окруженцами, а не ещё одна дыра в командовании.
Я видел, что Тарасову это не нравится. Он хотел прикрыть мне спину. Но логика была на моей стороне.
— Сидоров идёт со мной, — продолжил я. — Он знает связного. Ещё возьму Архипа. Только его. Остальные остаются. Всем ясно?
Старшина хмыкнул, но спорить не стал.
— Ещё раз повторюсь, — сказал я, глядя на Зыкова и Тарасова. — Никаких спасательных операций.
Они кивнули. Тарасов — последним.
Остаток ночи и весь следующий день я провалялся в недостроенной землянке, слушая, как за досками хлюпает грязь, и уговаривая себя, что дойду.