Спал, кстати. Часа четыре, как велено. Не из послушания — просто понимал: не высплюсь, не дойду; не дойду — подставлю Сидорова с Архипом, и возьмут нас всех троих где-нибудь на подходе к станции.
К закату Сидоров вернулся из города.
— Передали, — выдохнул он, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Самого я не видел, всё через рабочего, как договаривались. Богатырёв дал проверку.
Я кивнул и отхлебнул из кружки Дашин отвар. Он был мерзкий, как и обещано.
— Сегодня ночью, в час сорок, на третий разгрузочный путь подадут двенадцать вагонов, — сказал Сидоров. — Восточную пару караула временно снимут к рампе.
Я прокрутил данные в голове. Не расплывчатое «немцы что-то готовят», а конкретное время, конкретный путь и конкретное перемещение охраны. Такую деталь либо знаешь, либо тебе специально кладут в ладонь.
— По какому времени час сорок? — спросил я.
Гена ответил не сразу:
— По немецкому. Я сперва сам не спросил. Рабочий вернул меня уже у переезда и велел повторить дословно: «По немецкому». А Богатырёв добавил: внук машиниста должен был спросить.
Между нашим и немецким временем сейчас час. Достаточно, чтобы зря пролежать в канаве и решить, будто нас обманули.
Приятного мало. Старик ответил на мою проверку своей.
— И вот ещё. — Сидоров вытащил из-за пазухи две жестянки на шнурках, тусклые, с номерами. — Пропуска. Путейские. Ночные. На двоих. Через того же рабочего.
Я повертел жестянку в пальцах.
Штука была хорошая и очень плохая одновременно.
Хорошая — потому что без неё ночью на путях нас взяли бы у первого фонаря. В городе комендантский час, а станция — объект.
Плохая — потому что человек, который за сутки достаёт два ночных пропуска, точно так же за сутки достанет и двух конвойных с собакой.
— Наблюдение выставляем до личной встречи, — решил я. — Проверим время, путь и караул. Если совпадёт, то пойдём к Богатырёву. Если нет, то… сам понимаешь.
Сидоров кивнул.
Вышли в сумерках. Архип впереди, я в середине, Гена замыкающим — как ходили всегда. Только теперь в середине шёл не раненый, а командир, и от этого было противно.
Первые вёрсты дались легко, и я даже подумал, что Даша перестраховалась.
На третьем часу тело напомнило, кто здесь хозяин.
Гать я обошёл по кочкам, как обещал. Сорок лишних шагов, зато сухой. Оступился дважды, и оба раза Архип поймал меня за локоть. И оба раза промолчал.
Один раз мы легли: по просёлку прошла машина, фары закрыты щитками, свет — узкой полосой под колёса. Пролежали в бурьяне минут пять. Я дышал в рукав и повторял про себя, как заведённый: не бежать, не мокнуть, спать, пить мерзкое.
Смешная штука. Чужой приказ выполнять легче, чем свой.
Привал я объявил в полуверсте от города — сказал, что людям надо. Людям — это Архипу и Гене, которым ничего не надо. Никто не улыбнулся.
К полуночи мы вышли к нужной нам насыпи. Услышали даже, как за рекой пробили городские часы.
Вот это меня и зацепило. Город я видел две недели назад, изнутри, своими глазами, и знал, во что он превращён. А часы кто-то завёл. Кто-то поднялся на башню, открыл механизм, подтянул гири и выставил стрелки.
Значит, немцы наводят порядок. Свой.
Я лёг на мокрую землю у края канавы, прижавшись щекой к гальке. Отсюда хорошо просматривались стрелочные фонари и тёмные громады путей. Архип ушёл правее, к штабелям брёвен, Сидоров залёг левее, у разрушенного кирпичного сарая.
Фонари на стрелках были прикрыты сверху жестяными козырьками: свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Правильно. Значит, авиации боятся и здесь.
Часы у нас были одни на троих, трофейные, и лежали у меня в кармане — Гена сверил их с часами рабочего ещё перед выходом. До срока оставалось полтора часа. Время тянулось медленно… я слушал ночные звуки: далёкий лай собак, скрип стрелок, гудки паровозов на дальних путях. В час тридцать пять где-то в депо загудел паровоз. Я услышал его раньше, чем увидел: тяжёлый, утробный гул, шипение пара. Через пару минут из темноты выполз манёвровый — приземистая «овечка» с искрогасителем на трубе, — толкая перед собой вереницу вагонов.
«Один есть… так, два… три.»
Я считал тёмные коробки, проезжающие мимо фонарей.
«Восемь… двенадцать. Богатырёв не обманул, здесь ровно двенадцать вагонов!»
Паровоз замедлил ход, визг тормозов резанул по ушам, и состав остановился у третьего разгрузочного пути. Я перевёл взгляд на восточную оконечность путей. Там, у запасных путей, маячили две фигуры.
Караул. Причём довольно безалаберный: стояли, курили, о чём-то переговаривались, один даже засмеялся. Служба как служба. Война для них была где-то впереди, километрах в трёхстах отсюда.