Из вагона выкатывали лодки. Плоскодонки, лёгкие, каждую несли четверо, — такие можно спустить в любую канаву. Значит, кто-то у них уже понял, что по нашим местам ходят не только пешком, и что вода — это дорога, а не стена.
Потом вывели собак. Потом из следующего вагона посыпались солдаты: свежие, в полной выкладке, с ранцами.
Я считал. Гена докладывал о двух ротах. Теперь прибывали новые — и конца вагонам с людьми пока не было. А на бортах платформ стояли чужие знаки — не те, что мы видели в городе две недели назад.
И ещё одно, самое важное. Всё это сгружали здесь, на разъезде, а не гнали дальше. Значит, дальше их состав не идёт: колея за станцией под немецкие вагоны ещё не перешита, и всё, что немец тянет на восток, упирается сюда — в горловину станции и эту рампу.
Плохо и хорошо одновременно. Плохо — потому что под болота везут больше, чем мы думали. Хорошо — потому что вот она, нитка. И она одна.
Я тронул Сидорова за плечо.
— Пошли. И это всё — в блокнот, отдельной страницей. Лодки, знаки, счёт.
— Понял, — шепнул Гена.
Архип возник у водокачки, как всегда, из ничего.
— Будка одна, окна заколочены, — доложил он тихо. — Дверь с той стороны, от путей. Второго поста нет. Зато у угла тропа. Свежая, натоптанная.
— Кто ходит?
— Сапоги и ботинки. Двое, может, трое. Один раз — подкованные.
Значит, к этой брошенной будке ходят чаще, чем должны ходить к брошенной будке. Может, к старику. Может, к водокачке мимо неё. Гадать было некогда, а знать — надо.
Заброшенная путевая будка возле депо стояла в тени водонапорной башни. Окна были заколочены досками, крыша просела, но дверь была целой.
Архип залёг за кучей угля — оттуда просматривалась дверь. Сидоров ушёл к разрушенной стене сарая, лицом к горловине.
— Двадцать минут, — сказал я и сунул Архипу часы. — По ним и считай. Не выйду — уходите оба. К будке не соваться, меня не искать, дальше всё как договорено.
— Двадцать, — повторил старик. Больше ничего не сказал.
Я посмотрел на эту дверь и честно проговорил себе, что делаю.
«В дома не заходим». Моё правило, я его орал на весь лес, и за него уже заплатили другие. А теперь я лез в дощатую коробку с заколоченными окнами и одним выходом, к человеку, которого видел первый раз в жизни.
Второй раз нарушаю. Как и в кордоне — не бесплатно.
Дверь я подпёр маслёнкой, чтобы не закрылась. Внутрь шагнул боком и встал не посреди комнаты, а слева от проёма, спиной к стене, так, чтобы между мной и улицей ничего не было.
На столе горела керосиновая лампа, прикрученная почти до нуля. Свет шёл снизу, и лицо человека за ней сначала было просто пятном. Потом глаз привык.
Ровесник деда. Такой же седой, с глубокими морщинами, с тёмным обветренным лицом. Руки только другие: тяжелее, и в кожу намертво въелся мазут, который не отмывается ничем.
— Стас Ковальчик. Рад видеть тебя живым, — сказал он без удивления. — Я видел тебя на перроне в первый день войны. И деда твоего… думал, ты уехал вместе с ними, а тут вон оно как получилось.
— Получилось то, что получилось, — сухо ответил я.
Он достал самокрутку, чиркнул спичкой, затянулся и кивнул на табуретку напротив.
— Садись.
Я не сел. Стоял у стены, там, откуда видна дверь, и смотрел на него.
— Ты передал сведения, — сказал я. — Мы проверили. Вагоны, путь, караул. Всё совпало.
— Я знаю, что совпало, — он пожал плечами. — Иначе бы ты не пришёл.
Он не начал с предложения диверсии. Он не стал расхваливать свои возможности или жаловаться на немцев. Вместо этого он прищурился и спросил:
— Третья бригада ещё в депо?
Я замешкался. Вот что я должен был ему на это ответить?
— Понятия не имею, — сказал я.
— А «Эшки»? — продолжил Богатырёв. — Где они?
— Кто? — не понял я.
— Паровозы серии Э, — пояснил он. — Те, что с довоенным клеймением.
— «Эшки»… — я пошарил в чужой памяти, но она молчала. — Не знаю.
— Иван Максимов ещё работает?
— Нет. Его в первый день под завалом придавило. Жив или нет — не знаю.
Злился я ровно полминуты. Стою под чужими фонарями, двадцать минут горят, а меня экзаменуют по депо.
— А Михалыч? Тот, что взял Фёдора в паровоз?
О, это я знал.
— Уехал вместе с ним, — сказал я. — В первый день войны.
Богатырёв кивнул, словно ожидал такого ответа. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то вроде оценки.
— Какой паровоз водил Фёдор? — спросил он.
— Я понятия не имею, — ответил я. — Что за допросы? Машинистом был мой дедушка, а не я! Когда война началась, я только собирался идти стажёром!