— А золотники на ней какие стояли?
Вот тут можно было ляпнуть наугад. «Плоские». «Цилиндрические». Полсекунды у меня на это и ушло.
А потом дошло, что он делает.
Он не экзаменует. Он проверяет — единственным способом, какой у него есть. Ровно так же, как я его проверял вагонами и караулом. И если я сейчас начну умничать, он услышит: человек тридцать лет слушает, как ему врут про сорванный график.
— Не знаю, — сказал я. — И не узнаю, сколько ни спрашивайте.
Богатырёв не отвёл взгляд.
— Ладно, — сказал он. — Про железо ты не знаешь. Тогда не про железо. Дом какой?
— Тельмана, семнадцать.
— Бабку как звали?
— Ядвига.
— Кот был?
Я промолчал на секунду дольше, чем надо.
— Мурзик, — сказал я. — Рыжий.
И меня повело. Не от болезни — от слова. Перрон, гарь, расплетённая косичка и «поклянись, что вернёшься за ним». Кот сейчас спал на болотном острове, у Петькиной телогрейки, за много вёрст отсюда. Из всего, что я людям обещал, это оказалось единственным, что я пока сдержал.
— За что Фёдор соседу при всех пинка дал? — спросил Богатырёв.
— За дрова. Тот их со двора таскал.
Старик коротко выдохнул через нос — будто что-то у себя внутри закрыл.
А меня скрутило кашлем. Не вовремя, зато честно: я согнулся, зажал рот кулаком, переждал. Потом разжал ладонь и посмотрел на неё раньше, чем сообразил, что делаю это при чужом.
Чисто.
Сегодня чисто. Даша была права: это не значит ничего.
— Значит, не врёшь, — сказал он наконец. — Это хорошо. Те, кто врёт, обычно начинают умничать. А ты признал, что не знаешь.
— Теперь я, — сказал я.
Он поднял брови.
— Про сестру мою вы откуда знаете? Про Зосю.
— Депо знает всё, — он пожал плечами. — Фёдор ею хвастался. Девять лет, косички, читает быстрее взрослых.
— А про то, что Михалыч взял деда в паровоз? Вас там не было.
— Не было, — согласился он. — Мне это его кочегар сказал. Он в тот день не поехал: у него мать под завалом осталась. Живой, ходит. Только не говорит больше.
Он отвечал ровно, без обиды и не торопясь. Врать так, чтобы каждая мелочь была проверяемой и при этом бесполезной, умеют немногие. Правду так говорят чаще.
— Кто ещё про Ковальчиков спрашивал? — сказал я. — За последний месяц.
Богатырёв помолчал. Дольше, чем на всех предыдущих вопросах.
— Спрашивали, — сказал он. — Потом скажу.
— Сейчас.
— Сейчас — дело, — отрезал старик. — Времени у нас с тобой на двоих меньше, чем ты думаешь.
Он раздавил самокрутку о край стола.
— Давай так, — сказал он. — Движение, пути, стрелки и железнодорожные люди — моя часть. Я знаю, когда и куда пойдёт состав, сколько в нём вагонов и кто его охраняет. Это моя территория.
Он показал пальцем на меня.
— Оружие, прикрытие и отход — это твоё. Ты военный, я — машинист. Каждый делает то, что умеет.
Я кивнул. Это было справедливо.
— Среди работников есть группа, — продолжил Богатырёв. — Саботажники. Они могут немного замедлить работу, испортить путевой инструмент, перепутать ведомости. Но у них нет оружия. Нет защищённой связи, безопасных явок. И главное… у них нет возможности вывести семьи после провала. Возьмут одного — возьмут и семью. Жену, детей, свояка. По списку, с того же двора.
— Я понимаю, — сказал я.
— Я предлагаю повредить линию, — сказал Богатырёв. — Так, чтобы задержать немецкое снабжение. Пустить состав под откос или разрушить путь. У меня есть люди, которые могут подготовить путь. Но нам нужно прикрытие, чтобы они не попались, и план отхода, если что-то пойдёт не так.
Я молчал, обдумывая его слова.
— Я не обещаю участия, — сказал я. — Пока не узнаю состав поездов, охрану, возможность отменить удар и цену для гражданских работников. Если из-за нашей диверсии немцы расстреляют полдепо, это не поможет нашему делу.
— Немцы не расстреляют полдепо, — возразил Богатырёв. — Им нужны работники. Но они могут взять заложников.
— Вот об этом я и говорю, — кивнул я. — Сколько у вас людей?
Богатырёв помолчал.
— Имён я тебе не назову, — сказал он. — Ни одного. Пока не увижу, что вы вообще что-то можете.
— Имена мне и не нужны, — сказал я. — Наоборот. Чем меньше я знаю, тем меньше скажу, если меня возьмут. И вы про нас должны знать ровно столько же. То есть ничего.
Он посмотрел на меня по-другому. Так смотрят, когда человек напротив вдруг оказывается не тем, за кого его держали.
— Мне нужно другое, — продолжил я. — Сколько рук и что они реально могут: задержать, перепутать бумагу, подложить, снять. Кто у вас решает — вы один или ещё кто-то. Связной должен быть один и всегда один и тот же: не рабочий сегодня, не племянник завтра. Где вы сами будете, когда рванёт. И самое главное — куда уходят семьи.