— И что вы сказали?
— Что Фёдор уехал двадцать второго и где он теперь — один бог знает. — Богатырёв пожал плечами. — Что внук на перроне остался. Что внук, надо думать, там же под насыпью и лёг, в тот день там много кто лёг.
Соврал. Жандарму. Про пацана, которого видел один раз в жизни, издали, на перроне.
Это ещё ничего не доказывало. Врут и те, кто потом сдаёт, — врут даже охотнее. Но человек, который так врёт, хотя бы знает цену вопроса.
— Ещё придут — что скажете?
— То же самое. — Он усмехнулся одним углом рта. — Я памятью не богат. Старый.
Двадцать минут кончились. Я чувствовал это спиной, как чувствуют сквозняк.
— Договорим завтра.
— Завтра не сюда, — качнул он головой. — Сюда больше не ходи. Место передам через рабочего.
Вот это мне не понравилось.
Человек, который меняет правила сразу после первой встречи, делает это по одной из двух причин: он тебя бережёт — или он тебя ведёт туда, где удобнее не тебе.
Только тропа у угла этой будки, про которую доложил Архип, мне нравилась ещё меньше. Свежая, натоптанная. Сапоги и ботинки, двое-трое. Один раз — подкованные.
Я толкнул дверь плечом и вышел в холод.
Архип поднялся из-за угольной кучи так, будто он там из земли рос.
— Двадцать одна, — сказал он. Не в упрёк. Просто цифра.
— Знаю. Слушай задачу. Идёшь сейчас. Один, на базу. Зыкову передашь дословно.
Он кивнул и чуть повернул ко мне ухо. Записывать он не умел. Зато держал в голове тропы, которых нет ни на одной карте, и чужие слова держал так же.
— Первое. Сюда идёт охранный батальон. С ним полицейские из местных, проводники, собаки. Два дня, может, три. Линию прикроют моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Второе. Эвакуацию лазарета готовить сегодня же: волокуши, настил, резервная нитка. Не выносить — быть готовыми вынести за час. Третье. Мой срок — не двое суток, а трое. Считает с того же часа. Не вернусь через трое — уводит людей и не ищет. Четвёртое. Фрола с Чуком — к сухой гриве, к вешке, где мы стояли. Чук доводит и назад, в город не суётся. Фрол идёт со мной, со всем подрывным, что у него есть. Повтори.
Он повторил. Слово в слово. Потом ещё раз, потому что я велел.
— Понял, командир.
— Иди.
Он ушёл между вагонами, и через три шага его уже не было.
А я стоял и считал, во что мне это встало.
Я отдавал единственного разведчика и вытаскивал в город единственного сапёра. Возьмут нас с Фролом вместе — у отряда не останется ни человека, который умеет обращаться со взрывчаткой, ни самой взрывчатки.
И был ещё один узкий момент, который я проглотил и озвучивать не стал. Приказ шёл без бумаги, через одного человека. Не дойдёт Архип — Зыков в назначенный час поднимет базу и уведёт людей резервной ниткой.
И будет прав.
Из города мы вышли перед рассветом, по канаве, вдоль зольного отвала, и залегли в полутора верстах от насыпи — в старой яме для гашения извести, на самом краю болота. Яма лежала под той самой сухой гривой, шагах в двадцати от вешки, которую мы заранее назначили местом сбора. Стенки осыпались, дно заросло крапивой в мой рост. Сверху Гена натянул кусок толя, найденный тут же.
День провалился в тяжёлый сон. Проснулся после полудня, когда толь над головой уже нагрелся, а во рту стоял вкус извести и горькой коры.
Кипятить было нечем и не на чем — дым в двух шагах от станции это приглашение. Я развязал Дашин узелок и сжевал щепоть коры всухую. Кора горчила так, что сводило скулы и слезились глаза.
«Мерзкий. Пей».
Права была по всем пяти пунктам, и это раздражало отдельно.
Кашель приходил дважды. Я откашлялся в рукав, лёжа на боку, и долго ждал, пока отпустит ломоту под рёбрами.
Гена спал сидя, уронив голову на колени, и во сне двигал пальцами, будто крутил ручку аппарата. Я лежал, смотрел в толь над головой и думал не про стрелки и не про эшелоны.
Про чистые городские ботинки.
Я обещал Зоське кота. Кот был жив и спал сейчас в Петькиной телогрейке на болотном острове. Больше у меня для неё ничего не было — и, выходит, теперь и это надо было беречь так, чтобы никто не догадался, что у меня вообще что-то есть.
К вечеру Чук привёл Фрола.
Пацан вынырнул из ольшаника без звука, босой, с ободранными до крови щиколотками, и первым делом доложился — коротко, по-зыковски, как его учили:
— Дед Архип дошёл к утру. Старшина всё принял. Лазарет собирают.
— Молодец. Обратно один?
— Мне велено не соваться, — он мотнул головой. — Доведу и назад.