— Правильно велено.
Фрол вылез следом, злой, мокрый до пояса и с мешком за спиной. Вместо приветствия он оглядел яму, крапиву и толь.
— Ну и дыра. Я думал, у нас на болоте сыро.
Я даже улыбнулся. Первый раз за двое суток.
Чук ушёл обратно засветло, унося одну фразу для Зыкова: «Трое суток от первого выхода. Без изменений». Врать своим я не любил, но правду в такие дни носят только тогда, когда её есть куда донести.
Через час Гена ушёл к переезду, где рабочий должен был передать новый адрес. Вернулся уже в темноте, дважды обойдя нашу яму с разных сторон.
— Хвоста не заметил, — доложил он. И тут же, как всегда, добавил: — Но головой не поручусь. Сарай между путями и болотом. Вход со стороны станции, сзади выбиты доски. У двери три полена крестом. Если лежат иначе — не заходим.
Место Богатырёв выбрал мудрёное.
Сарай на отшибе, между станционными путями и началом болот, обвалованный землёй по самые окошки, — не то бывшая ледня, не то хозяйский погреб, которому нарастили сруб.
Я обошёл его кругом раньше, чем зашёл внутрь. Дверь — одна. Зато в задней стене, за прелой поленницей, был провал: доски выбиты, лаз в человека шириной, а дальше — канава и осока.
Два выхода. Уже не ловушка.
Внутри горела керосиновая лампа, абажуром ей служила консервная банка с прорезями. Тусклый свет резал глаза после темноты, и я несколько секунд привыкал, вглядываясь в лица. Сидоров уже сидел на перевёрнутом ящике, Фрол устроился на охапке сена, поближе к свету. Богатырёв стоял у кривого стола, сколоченного из горбылей.
Про то, что старика к нашей базе не поведут ни при каком раскладе, мы условились ещё в яме. Возьмут кого-то из нас — хвост выведет на пустой сарай, а не на людей.
— Ну, показывай, — сказал я, опускаясь на чурку у входа, спиной к стене, лицом к двери.
Богатырёв вытащил из-за пазухи свёрток из промасленной тряпки. Развернул. На стол легли две тетради в клеёнчатых обложках.
— Вот это — официальное расписание. Переписал своей рукой.
— А бумагу? — спросил Гена.
— А бумагу со стены не унесёшь, — старик посмотрел на него как на маленького. — Хватятся в тот же час. И первым спросят с того, кто в диспетчерскую вхож. Меня и спросят.
Он раскрыл тетрадь. Столбцы, аккуратные, с наклоном, как пишут люди, которые всю жизнь заполняли бланки.
— Товарный в семь сорок. Отпускной, для ихних, в восемь двадцать. Угольная хозчасть ровно в девять. И сразу говорю: время везде немецкое. Я иначе и не пишу.
Сказал он это буднично, как «здравствуй».
А я вспомнил, как он гонял меня через рабочего с этим самым «по немецкому», и понял, что старик проверял меня не один раз и, наверное, проверяет до сих пор.
— А зачем две? — Фрол ткнул пальцем в стол. — Расписание — оно и есть расписание. Что там ещё придумывать?
— Затем, что по этому у них всё красиво, — сказал Богатырёв и шлёпнул ладонью по второй тетради. — А вот тут — как поезда ходят на самом деле. Я это три недели с поста писал, из дежурки, когда своя смена. Смотрите.
Гена подтянул тетрадь к себе, прищурился, поводил пальцем по строчкам. Я подвинулся ближе, заглядывая через его плечо.
— Вот, — сказал он и остановил палец. — По бумаге товарный в семь сорок. У тебя — в восемь пятьдесят. Час десять разницы.
— Потому что в семь двадцать загнали военный эшелон. Товарный убрали в тупиковую ветвь и держали, пока военный не разгрузился. Час десять он там и простоял.
Гена поднял на меня глаза. Он уже понял. Я тоже.
— Официальный график нужен, чтобы составы лбами не встретились, — сказал я. — А военные идут по приоритету. И в бумагу не вписываются вообще.
— Верно, — кивнул Богатырёв. — Немцы порядок любят на стене. А на путях у них военная необходимость. Сегодня один путь занят, завтра другой. Двигают всё по телефону: диспетчер дал добро — дежурный исполнил.
— Стоп, — я поднял руку. — Богатырёв, раздели записи. Вот тут — что видел сам, своими глазами. А вот тут — что предполагаешь, что слышал краем уха, что показалось. Без обид.
Он не обиделся. Взял огрызок химического карандаша, послюнил и начал ставить пометки на полях.
— Факт. Я видел, как состав переставили на третий путь. Видел, как дежурный вышел из будки после звонка. Слышал свисток и видел, как открыли семафор. А это — предположение: я думаю, что звонок был от диспетчера, потому что дежурный на аппарат смотрел. О чём говорили — не слышал.
Вот это было другое дело.
Врать он, может, и не врал. Только человек, который трое суток не спал, легко путает, что видел, а что додумал. На додуманном мы уже теряли людей, и я хорошо помнил, как их зовут.