— Позывные? — спросил Гена.
— Есть список. — Богатырёв полез в конец тетради и тут же честно добавил: — Только половина уже сменилась. «Пост семь», «Северная ветка», иногда просто номер. Они их крутят. Свежие дам в ту ночь, когда пойдём, — раньше смысла нет, протухнут.
— А провод? — Гена подобрался. Это была его вотчина, и голос у него стал другой, рабочий. — Где идёт линия? По столбам на изоляторах или в кабеле? Сколько жил? Аппарат какой — с ручкой?
— По столбам, вдоль пути. Аппарат с ручкой, как везде.
— Значит, врезаться можно, — сказал Гена.
— Значит, сам и посмотришь, — сказал я.
Богатырёв присел на корточки, выгреб из кармана горсть камешков и щепок и разложил прямо на земляном полу. Чертить он не стал.
— Вот основной путь. — Длинная щепка. — Вот стрелочный перевод. — Короткая, поперёк. — Вот тупик с разгрузочной рампой, в хвосте станции. — Камешек. — А вот будка. — Второй камешек, рядом. — Стрелка переводится из будки, туда же от диспетчерской идёт телефон. Будка, стрелка, тупик — всё в одном кулаке.
— Немцы дураки, что ли? — Фрол наклонился над камешками. — Не охраняют?
— Охраняют, — Богатырёв пожал плечами. — Только не так, как саму станцию.
Я смотрел на щепки и прикидывал.
Перережем связь — они найдут обрыв, вызовут бригаду и починят за пару часов. Испортим рельс — заменят за ночь.
— А если состав встанет в тупике? — спросил я. — Что они сделают?
— Переставят, — не задумываясь ответил старик. — Стрелка исправна — перецепят и вытащат на запасные.
Вот и ответ.
— Значит, бить надо не по связи и не по рельсу, — сказал я медленно, вслух, потому что так думается лучше. — Бить надо по тому, что нельзя быстро переставить и нельзя быстро заменить.
— По стрелке, — сказал Фрол в темноту.
— Сначала мы на неё посмотрим. Своими глазами, всю ночь, от звонка до последнего движения. Слушайте задачи.
Они подобрались. Даже Богатырёв.
— Гена. Линия. Где идёт, сколько жил, где к ней можно встать так, чтобы тебя не было видно ни с путей, ни с дороги. И часы. Засекаешь по секундам всё, что делает дежурный: звонок, выход, стрелка, семафор, возвращение. Всё.
— Понял.
— Фрол. Механизм. Но к рабочей стрелке ты не полезешь.
Старик поднял голову.
— А как я его тогда пощупаю? Глазами с холма?
— Богатырёв. На станции есть такой же перевод, брошенный? Чтобы не ходили.
Старик подумал ровно секунду.
— Есть. На старом запасном, за зольным отвалом. Заросший весь. Немцы туда не суются, там и путь-то в траве.
— Вот там и щупай. Руками, сколько надо, хоть до утра. К рабочей мы подойдём один раз — уже зная, что делаем.
Фрол пожевал губами.
— Умно, — буркнул он наконец. — Я бы полез.
— Знаю, что полез бы. Потому и говорю.
— А я? — спросил Богатырёв.
— А вы остаётесь.
Он выпрямился.
— Я эти пути тридцать лет ногами меряю.
— И потому вы мне нужны на станции, в дежурке и живым, а не в кустах у насыпи. У вас смена и ночной пропуск. Возьмут вас в бурьяне — и кончится не только операция. Кончится всё.
Он поспорил ровно две фразы и сдался.
И вот это мне понравилось меньше, чем если бы он упёрся намертво. Человеку, которому очень хочется полежать ночью рядом с твоими людьми и посмотреть на них вблизи, я бы задал ещё пару вопросов. Просто пока было некогда.
— И вот ещё что, — сказал старик уже в дверях, застёгивая ватник. — С завтрашнего дня линию будут прикрывать моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Ночами.
Я кивнул, будто это была мелочь.
А про себя сложил: броня пойдёт по той самой линии, вдоль которой человек уходит быстрее всего. Значит, уходить придётся не вдоль. Значит, поперёк, через открытое — и я пока даже не знал, сколько там этого открытого.
Сутки из трёх сгорели.
На разведку мы вышли в ту же ночь.
Богатырёв довёл нас до водопропускной трубы, показал в темноте рукой три направления — старый запасный, столбовую линию, зольный отвал — и ушёл на смену. Ему в дежурке и полагалось быть. Это было и его алиби, и наша страховка: если ночью что-то пойдёт не так, он будет сидеть под лампой на глазах у своих.
Дальше мы разошлись.
Гена ушёл влево, к столбам. Фрол, кряхтя и матерясь шёпотом, уполз вправо, за отвал, к своей заросшей стрелке.
А я забрался в кусты на низком бугре, откуда просматривался и стрелочный участок, и будка, и длинная прямая, уходящая к станции.
И лёг один.
Без Архипа рядом было пусто и неуютно, как в комнате, из которой вынесли печь. Двадцать дней у меня за плечом стоял человек, который слышал лес раньше меня. Теперь я сам себе был охранением, и это тоже была цена, которую я заплатил вчера, за одну минуту, в тёмной будке.