Фонари на стрелках горели под жестяными козырьками, свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Пахло мазутом, углём и мокрой глиной.
Смотрел я, к слову, не столько на стрелку.
Стрелку изучали Фрол и Гена. У меня была своя задача, и я себе её назначил сам: понять, как отсюда уходить.
Труба под насыпью. Канава вдоль неё. Отвал — рыхлый, следы держит, но сверху с него всё видно. Дальше — низина, осока и болото, до которого от путей выходило шагов четыреста открытого места.
Четыреста. Вот и посчитал.
Вдоль линии уходить было нельзя. Вдоль линии завтра пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и от неё по прямой не убежит никто и никогда.
Значит, поперёк. Через трубу, канавой, и в воду.
Я лежал, считал шаги до каждого укрытия и запоминал, где на этих четырёхстах шагах человека видно, а где нет.
Вскоре после полуночи в будке зазвонил телефон.
Я не услышал звонка — я увидел, как в щели ставен дёрнулся свет. Потом дверь открылась, и вышел дежурный. Немецкий унтер в шинели, с фонарём.
Он прошёл вдоль пути, посветил под ноги. Потом взялся за рычаг, и стрелка лязгнула — остряки прижались к рельсу коротко и зло, будто клацнули зубы. Унтер наклонился, проверил рукой, накинул замок.
И только после этого пошёл к семафору.
«Вот так, — отметил я. — Сначала стрелка. Заперли. Потом сигнал. И не иначе, потому что иначе — под откос».
Крыло семафора поднялось, фонарь на нём сменил цвет.
Через минуту из темноты донёсся стук колёс. По основному пути шёл маневровый: приземистый паровоз с тендером и несколько пустых платформ. Он подошёл к стрелке шагом, встал, дежурный махнул ему фонарём — коротко, вниз и в сторону, — и состав, шипя, осадил в тупик.
— Сигнал, — выдохнул я себе в рукав. — Проверка. Стрелка. Замок. Семафор. Движение.
Всё было именно так, как описывал Богатырёв, только в правильном порядке. Система работала.
А потом дежурный вернулся в будку — и я увидел, как он сел к аппарату и закрутил ручку.
Он докладывал.
Я вцепился в эту мысль обеими руками и потащил её к себе.
«Он не просто исполняет. Он отзванивается обратно. Значит, у любой команды есть хвост».
Дальше пошло то, чего я не ждал.
На соседнем пути загрохотало, и из темноты со стороны станции вынырнул состав. Не маневровый — длинный, тяжёлый, шёл ходом, не думая тормозить. Я вжался в землю: пахнуло горячим железом, паром и угольной гарью, и мимо, мимо, мимо потянулись вагоны.
Пустые. С распахнутыми дверями, гулкие.
Порожняк уходил назад. Туда, откуда пришёл гружёным.
«Оборот, — понял я. — Они гонят сюда гружёные, вываливают всё у рампы и гонят пустые обратно. Одна нитка, и по ней всё ходит туда и сюда, как челнок».
Хвост порожняка прогремел и растаял, и в наступившей тишине вдруг зашипел маневровый в тупике.
Он тронулся. Медленно выкатился обратно на основной путь — и встал поперёк, перегородив и его, и выход из тупика.
— Что за чертовщина? — шепнул я в мох.
Из будки вылетел дежурный. Он орал и махал фонарём так, что свет метался по щебню. Машинист высунулся из окна, ответил что-то в темноту. Никто никого не слышал.
Я лежал и смотрел, и до меня доходило.
Дежурный махнул фонарём порожняку — а понял это машинист маневрового. Пар стлался между путями, порожняк грохотал рядом, оба фонаря работали в одном секторе. Окрик утонул в железе и шипении, а из будки паровоза машинист видел только свет. Сделал не то, что ему велели, а то, что успел разобрать.
Это была не чертовщина.
Это была лазейка.
А потом из будки вышел второй человек.
Не дежурный. Этот был с винтовкой за спиной — охранник. Он пошёл вдоль стоящего маневрового, светя фонарём под колёса, под буксы, под раму.
И шёл он в сторону зольного отвала.
Туда, где лежал Фрол.
Рука сама поползла к телогрейке, под которой был «вальтер». Машинально, само, без меня.
«Нельзя стрелять».
Я убрал руку и заставил себя смотреть не на охранника, а на фонарь.
Луч ходил низко. Он не поднимался ни на кусты, ни на отвал, ни на насыпь. Он шёл по земле, под вагоны, вдоль колёсных пар.
«Он не ищет людей. Он проверяет габарит: не подложено ли чего под колёса и не зацепило ли что при осадке. Ему до отвала дела нет».
У нас с Фролом было условлено: фонарь пошёл в твою сторону — не двигаешься, лежишь, дышишь в землю. Шумит и решает кто-то другой. Гена сидел у линии с горстью щебня в кармане и ждал моего свиста, чтобы бросить камень в сторону водокачки.