Я, если честно, охренел. А немец, тем временем, боялся даже пошевелиться. Его глаза метались так, словно за мной стояла целая рота.
— Stefan. Ein Pole. Der Feldscher, — он запинался. — Стефан. Поляк. Фельдшер. Он умер. За вас.
Только я хотел спросить, но горло снова свело кашлем. Я согнулся пополам, едва не потеряв равновесие, но левая рука намертво вцепилась в край деревянного ящика. Кашель рвал грудную клетку, выворачивая наизнанку. Каждый спазм отдавался в голове взрывом белых искр. Когда приступ отпустил, я сплюнул на бетонный пол тёмную слюну и снова навалился на немца.
— Ich weiß nicht, woher du ihn kennst, aber ich frage dich, — я наклонился ближе, почти касаясь его лица своим, и отвечал ему по-немецки. — Хочешь умереть за тех, кто его убил? Или хочешь прожить ещё один день? Выбирай.
Немец разлепил побелевшие губы.
— Ich… ich will leben… — прошептал он. — Я хочу жить. Просто скажи мне, русский, что тебе нужно⁈
— Wie heißt du? — я чуть отодвинул нож, позволяя ему глотнуть воздуха.
— Müller… Karl Müller.
— Hör zu, Müller. Wie viele Mann sind in der Wache? Wo stehen sie? Welche Türen öffnen deine Schlüssel? — Сколько людей в карауле? Где стоят? Какие двери открывают твои ключи?
— Vom Wirtschaftsflügel und von den Lagertüren. Die anderen hat Lemke, — немец судорожно закивал, глядя на меня с жалким, трусливым облегчением. — Ключи от хозяйственного крыла и складских дверей. Остальные у Лемке. Связка в кармане.
Архип бесшумно вынырнул из-за его спины, запустил руку в широкую штанину и выудил связку тяжёлых, ребристых ключей на стальном кольце. Старик вопросительно посмотрел на меня.
— Weiter, — я снова прижал лезвие, но уже не так сильно. — Сколько человек снаружи? Кто ещё внутри?
— Drei draußen: einer am Wirtschaftseingang, einer bei den Fässern, der dritte an der Kohlenrutsche, — затараторил он, видимо, решив, что сотрудничество — его единственный билет в жизнь. — Трое снаружи: один у хозяйственного входа, второй возле бочек, третий у угольного спуска. Внутри — только я. Сменить нас обещали к вечеру, но людей задержала облава. Если пропажу караульного не заметят, раньше никто не придёт. Клянусь!
«Ага. Знает он мало, к сожалению. Да и не понял, почему-то, что если мы здесь, то наверху уже никого нет».
— У хозяйственного входа снят. Тот, возле бочек, связан, — негромко напомнил Архип. — Остаётся третий, у угольного спуска. Мы его отсюда не видели.
— Значит, снаружи один, — кивнул я. — Пока не трогаем. Шум нам сейчас ни к чему.
— Где боеприпасы? — Тарасов шагнул ближе, его ТТ смотрел немцу прямо в лоб. Но тот ничего не понял. Я перевёл, и послышался ответ:
— Hier. In diesem Saal und im nächsten, hinter der Trennwand. Patronen, Granaten, Minen… alles in Kisten, — Здесь, в этом зале и в соседнем, за перегородкой. Патроны, гранаты, мины… всё в ящиках. Я только сегодня ночью принял.
— Was ist hinter der Wand, die eure aufgebrochen haben? — спросил я по-немецки.
Он глянул на меня с лёгким изумлением, потом, видимо, сложил два и два.
— Alte Lager. Davor stapeln sie jetzt die Waffen, — Старые склады, перед ними теперь складывают оружие. До дальних комнат ещё не дошли — проход завален.
Я посмотрел на Тарасова. Капитан был бледен не меньше немца, но его бледность была от злости и напряжения. Он сжимал пистолет так, что костяшки пальцев побелели. Я знал, о чём он думает.
Немцы складывали оружие у самого подхода к дальним комнатам. К самим комнатам ещё не пробились — проход завален. Значит, был шанс, что наши, оставленные там, ещё живы. Только вот нам нужно было ещё в одно место, где тоже должны были быть наши, — те, кто побоялся пойти за нами.
— Führ uns, — коротко бросил я по-немецки. — Покажешь эти дальние комнаты.
В груди снова влажно хрипнуло, но приступ прошёл легче прежнего. Или я просто себя уговаривал. Психосоматика, чтоб её.
Мы двинулись вглубь больничного подземелья. Архип шёл первым, держа немца за воротник формы. Тарасов следовал за ними, я — последним. Мои ноги двигались с трудом, стены подвала, покрытые зеленоватой плесенью и потёками влаги, плыли перед глазами. Приходилось постоянно касаться шершавого кирпича рукой, чтобы сохранять равновесие.
Под ногами хрустели осколки стекла и куски штукатурки. Где-то наверху, глухо и далеко, хлопнула дверь — может быть, сквозняк, а может быть, кто-то из охраны вышел подышать. Я задержал дыхание, прислушался…
Тишина.
Мы прошли через длинный коридор, заваленный пустыми деревянными ящиками и мотками телефонного кабеля. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и почему-то кислой капустой — видимо, где-то рядом находился старый больничный пищеблок. Воздух был спёртый, тяжёлый, его с трудом хватало, чтобы наполнить горящие лёгкие.
Немец шёл впереди, пригибая голову, и бормотал что-то себе под нос — то ли молитву, то ли ругательство. За складским залом коридор упёрся в наскоро расчищенный пролом среди битого кирпича. Дальше стояла массивная ржавая дверь на висячем замке. Замок был новый, а пыль у порога — нетронутая.