Фрол кивнул.
— Заряд возьмёт не одну тягу. Положу так, чтобы погнуло остряк, рамный рельс и две шпалы. Одну тягу они за час сменят. Тут придётся кусок вырезать.
Вот это была хорошая новость.
И сразу за ней — плохая.
— Значит, класть надо заранее, — сказал я.
— Ночью, до срока, — кивнул Фрол. — И лежать он там будет, ждать. Час, два, сколько понадобится. А по путям обходчики ходят с фонарями и смотрят как раз под тягу. И вот ещё что, командир. — Он посмотрел исподлобья. — Второго взрывателя нет. И второго капсюля тоже. Второго раза не будет.
— Значит, первого нам хватит, — сказал я.
Потом дал свой доклад — короткий, потому что докладывать было особенно нечего, и всё же он был главным.
— Отход. Вдоль линии не уходим ни при каких раскладах: там пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и по прямой она нас догонит и разложит. Уходим поперёк: труба, канава, отвал, потом четыреста шагов открытого и — в воду. Эти четыреста шагов и есть вся наша операция. Всё остальное — детали.
Гена тихо присвистнул.
— Четыреста шагов с фонарями за спиной.
— С фонарями за спиной их будет вдвое больше, — сказал я. — Поэтому уходить надо до того, как рванёт.
Богатырёв пришёл в сарай перед рассветом, прямо со смены. От него несло мазутом, углём и той особой станционной сыростью, которая въедается в ватник намертво.
Камешки и щепки так и лежали на земляном полу с прошлого раза. Никто их не тронул.
Старик присел на корточки, посмотрел на них и начал.
— Значит, так. Первое, что можно сделать: перерезать связь и покорёжить рельс.
— Дальше, — сказал я.
Он поднял бровь.
— Не хочешь даже послушать?
— Связь они восстановят за пару часов, обрыв найдут по проводу, как по нитке. Рельс заменят за ночь, у них плети на станции лежат. — Я мотнул головой. — Это не операция, это хулиганство. За хулиганство они возьмут заложников в депо и повесят их у водокачки, а движение не встанет ни на час. Дальше.
Богатырёв помолчал и сдвинул камешки.
— Тогда второе. Мы даём ложное разрешение от имени диспетчера. По телефону. Ставим конкретный военный эшелон в тупик.
— Он целиком туда войдёт? — спросил я. — Если хвост останется на переводе, это не план. Это общая могила на рельсах.
— Тупик берёт восемнадцать обычных вагонов, — ответил Богатырёв. — Состав выберу не длиннее пятнадцати. Длину дам заранее, по ведомости, и сам пересчитаю на подходе.
— Дежурный пропускает хвост и возвращает стрелку, — продолжил я. — На обратном ходе выбирается проволока.
— Взрыватель срабатывает, — вставил Фрол. — Раму ведёт, остряк гнёт, шпалы рвёт. Тут молотком не выправишь, тут кусок перевода менять.
— Рампа сколько вагонов берёт сразу? — спросил я.
— Четыре. Пятый уже наполовину мимо. Обычно состав протягивают по тупику частями: четыре разгрузили, подтянули следующие.
— И что мы имеем? — я смотрел на камешки. — Четыре вагона у рампы они ещё разгрузят. Остальные останутся за ней, а протянуть состав нельзя: стрелка мёртвая. С земли будут снимать, на руках. И следующий эшелон к рампе уже не подашь.
— Именно так, — кивнул Богатырёв.
— Сколько они будут менять перевод?
Старик ответил не сразу. И этим он мне нравился всё больше: врать про сроки на железной дороге — самое лёгкое дело на свете, и самое дорогое.
— Если возьмёт только тягу — починят за несколько часов. Если Фрол положит так, как сказал, и подход будет свободен, — за сутки управятся. Запасной перевод у них в депо есть. А если в тупике встанет эшелон, закроет рампу и не даст подвести кран — двое. Может, трое. Точнее скажу — совру.
Сутки, если подойти свободно. Двое, может, трое, если само железо закроет им дорогу к ремонту.
Я сидел и считал, и считалось плохо.
Даже трое суток — это не деньги. Это три ночи работы на базе. Мне нужно было пять. Мне нужны были жилые ямы в два наката, вывезенный лазарет, топлёная печь для Рыжего и хотя бы двое суток на то, чтобы половина моих людей перестала держать винтовку как лопату.
— Мало, — сказал я вслух.
Все замолчали.
— Мало, — повторил я. — И раз этого мало, значит, я неправильно выбрал цель. Мы бьём по стрелке, а надо бить по рампе.
— Так это одно и то же, — не понял Фрол.
— Нет. — Я взял с пола камешек с рампой и подвинул его на середину. — Стрелка — это железка, её меняют. А рампа — это место, где немец сгружает своё болотное хозяйство. Другого места нет: дальше колея не перешита, всё, что он тянет на восток, упирается сюда. Пока в тупике стоит эшелон, который нельзя протянуть вдоль рампы или вытащить обратно, нормальной разгрузки у них нет вообще.