Богатырёв смотрел на меня и медленно кивал.
— И потому мне нужен не любой эшелон, — сказал я ему в лицо. — Мне нужен тот, где жерди, лодки, верёвки, собаки и патроны для тех, кто пойдёт в болото. Пусть их прочёс постоит в тупике вместе со своим составом. Пусть выгружают его с земли, на руках, и тащат на машинах по нашим просёлкам после дождей.
Старик усмехнулся одним углом рта.
— Такой скажу. У меня на это глаза есть, для того и сижу.
Я посчитал ещё раз, уже с рампой.
Пяти суток всё равно не выходило. Выходило трое.
Трое — это землянки в накат, это вывезенный лазарет, это резервная нитка, пройденная не в темноте и не под собаками. Трое суток — это те, кто останется жив, когда батальон полезет в болото.
Я взял трое.
— Второй вариант, — сказал я. — Работаем по нему. Но только в наше окно. Если нужный эшелон не приходит до конца третьих суток — мы уходим. На четвёртые не остаёмся. Ни ради лодок, ни ради батальона, ни ради красивого взрыва.
Богатырёв хотел что-то сказать, но я поднял руку.
— Ты даёшь то, что есть. Не подгоняешь ведомость под наш срок и не суёшь первый попавшийся состав, лишь бы мы не ушли.
— Понял, — сказал он.
— Есть третий, — тихо сказал Богатырёв. Он смотрел на свои камешки и не решался, я это видел. — Крайний. Мы даём двум встречным составам разрешение на один путь. Лобовое. Путь заперт не на сутки — на неделю, пока растащат.
И оно встало у меня перед глазами. Само, без спроса. Два паровоза в темноте, свет на свет. Пар, огонь и крик, который не кончается, потому что кричат не все сразу, а по очереди, из-под железа.
Меня замутило. По-настоящему, до слюны во рту.
— Нет.
— Они везут войска, — попробовал старик. — Технику везут.
— А если пленных? Или раненых? Или наших баб на работы? — Я посмотрел ему в глаза. — Ты готов на это подписаться своей рукой? И это ещё не всё. Крушение растащат кранами за двое суток, а разбираться будут всерьёз. И первыми возьмут не меня. Первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене. Всех. И семьи.
Богатырёв молчал.
— Я и не хотел говорить, — сказал он наконец.
— А сказал. И правильно сделал. Теперь мы оба знаем, чего не будем делать.
— Тогда самое неприятное, — сказал Гена. — Кто даёт приказ по телефону?
— Я, — сказал я.
— По-немецки у нас один ты. — Он смотрел в пол. — Гринь команды понимает, а сказать двух слов не свяжет, и тот на базе. Больше никого. Только дежурный своего диспетчера слышит каждую смену. Он его по голосу узнаёт, как ты меня по кашлю.
Вот это был правильный вопрос. И я был рад, что задал его не я себе, а он мне вслух, при всех.
— Короткую команду через треск я, может, и протолкну, — сказал я. — Но потом он перезвонит. И услышит другой голос.
— Не обязательно узнает, — сказал Богатырёв. — В диспетчерской двое немцев. Сам диспетчер и помощник. Команды дают оба: один смотрит движение, второй читает ведомость и передаёт цифры. Пост обязан повторить номер поезда, путь и время. Если всё сошлось — исполняет.
— А голос?
— Голоса там и так два. На чистой линии третий услышат. На этой — может пройти. Особенно если формула правильная и отвечают с их аппарата. Гарантии я не дам.
Вот теперь это звучало честно.
— Где в эту минуту будут оба?
— У рампы. Военный эшелон они принимают вместе: диспетчер сверяет пломбы и номера, помощник держит ведомость. Я три ночи засекал. Обычно их нет в дежурке минут семь-восемь. Самое короткое — пять минут сорок.
— Факт?
— Факт. Видел сам. Часы были перед глазами.
Четыре минуты у нас было. Не пять сорок — четыре. Запас смешной, но он хотя бы существовал.
— Кто останется у аппарата?
— Человек, который и сейчас бывает в дежурке по работе. После двадцать второго его сняли с паровоза и поставили при станционной смене: носит ведомости, чистит сигнальные лампы, бегает с распоряжениями. Немцы его не замечают. Для них он мебель.
— Почему?
Богатырёв ответил не сразу:
— Потому что он немой.
Гена перестал крутить щепку.
— И по-немецки он говорит? — спросил Фрол.
— Говорил. Лучше меня.
Я посмотрел на камешек, который обозначал дежурку.
— Тогда первый приказ даёт он, — сказал я. — И доклад принимает тоже он. Один голос, один аппарат. Я снаружи только страхую. Гена слушает линию: если до команды услышал не тот голос или диспетчер вернулся раньше — снимает клипсы и уходит. Стрелку не тронут, заряд останется несработавшим.