— Так надёжнее, — согласился Сидоров.
— Надёжнее, — повторил Богатырёв. — К этому я вас и вёл.
— А выходит он как?
Старик опустил глаза.
— Дверь одна, в освещённый коридор. Окно со двора заколочено. Если уйдёт сразу после подтверждения, может успеть до возвращения немца. Может не успеть. А когда рванёт, пост снова начнёт звонить. Кто-то должен будет держать их ещё хотя бы минуту.
— «Может» меня не устраивает, — сказал я. — Пока я не увижу комнату, второй выход и самого человека, это не план. Это предложение убить своего работника чужими руками.
Тишина в сарае стала плотной. Фрол смотрел в стену. Гена крутил в пальцах щепку и не поднимал головы.
Я слишком хорошо знал, что мы сейчас делаем. Мы сидели вчетвером на земляном полу и распределяли, кому умереть.
— Кто он? — спросил я.
— Пока без имени, — ответил Богатырёв.
— Имя мне не нужно. Мне нужны его доступ, задача и право отказаться. Он сам понимает, чем это кончится?
— Понимает.
— С чего ты решил, что он досидит до конца? Люди задумывают одно, а в нужную минуту у них дрожат руки. Я это видел. Не раз.
Богатырёв поднял голову.
— Он не держится за свою жизнь, — сказал он. — С двадцать второго июня не держится.
— Мне не нужен человек, которому всё равно, умрёт он или нет, — ответил я. — Такой сорвёт операцию не хуже труса. Мне нужен тот, кто понимает задачу, может сейчас отказаться и всё равно будет искать выход до последней минуты. Решать за него ты не будешь. Я спрошу сам.
— Теперь отход, — сказал я. — Пока мы его не проработаем, никаких рельсов не будет вообще.
Тарасова тут не было, и жаль. Он бы послушал.
— Фрол закладывает заряд ночью, до срока, и уходит сразу. Не смотрит, не проверяет, не любуется. Заложил — ушёл.
— Заложил — ушёл, — повторил старик без всякой обиды.
— Гена стоит на линии, у столба за отвалом. Отработал — снял клипсы, смотал, ушёл по канаве. Провод не бросать: провод — это подпись. Точка сбора — водопропускная труба, ждём десять минут, не больше. Дальше — четыреста шагов и в воду. Вдоль линии не идёт никто и никогда: там дрезина.
Я повернулся к Богатырёву.
— И последнее. Самое главное. Семьи. Сколько человек ты задействуешь?
— Четверо. — Он подумал. — Трое путейцев, они на путях делают, что скажут, и один — на аппарате.
— У троих кто?
— У одного жена и двое малых. У второго мать и сестра. У третьего свояк с семьёй в том же дворе, а это тот же список.
— А у четвёртого?
Богатырёв помолчал.
— А у четвёртого никого. Мать была.
Я закрыл на секунду глаза.
— Тогда так. Семьи уходят первыми. Не «если возьмут» — а в ту же ночь, до того, как ваш человек снимет трубку. Сколько их всего?
— Восемь, — ответил Богатырёв после короткой паузы. — Пятеро взрослых, трое детей.
— Ночные пропуска?
— У двух мужчин путейские. У женщин ничего.
— Значит, пока у нас нет маршрута, — сказал я. — Есть восемь человек, которых вы хотите вывести через комендантский час. Это не одно и то же.
Богатырёв сжал губы.
— Через старую кирпичку можно. Огородами к канаве, потом за шоссе. Один из путейцев знает ход.
— Один выход. Все вместе. Три раза возвращаться по одному следу он не будет. Взрослые несут детей. На семью — один узел: еда, тёплое, документы. Никаких сундуков и походов обратно за подушкой.
Я подвинул камешек с рампой в сторону.
— Не в Новики и не к нам. У Ганны есть дальние хутора за топью, но пока она не согласилась и Чук не проверил дорогу, этого места для нас нет. Сначала передадим ей число людей. Получим ответ и проводника. Не получим — рельсы не трогаем.
— Тяжело им там будет, — сказал Богатырёв.
— Тяжело, — согласился я. — Голодно, далеко и чужие люди. Зато живые. И назад после выхода никто не возвращается. Совсем. Если хоть одна баба через неделю придёт в город за узлом — всё, что мы здесь придумали, кончится верёвкой.
Богатырёв молча передвинул вслед за моим камешком ещё три. Семьи он теперь считал частью операции.
Я поднялся с чурки. В груди свистело, и я переждал, держась за косяк.
За выбитыми досками в задней стене небо уже было серым.
— И вот ещё что, — сказал я. — Я хочу его видеть.
Богатырёв застыл.
— Зачем?
— Затем, что подписывать чужую смерть заочно я разучился, — сказал я. — Я его в глаза посмотрю. Может, откажусь. Может, придумаю ему выход, хоть какой-нибудь.
— Выхода нет.
— Значит, буду знать, кому я его не придумал.