Старик долго стоял, глядя на камешки на полу. Потом повернулся к задней стене и стукнул по бревну два раза. Костяшками, коротко.
За поленницей зашуршало.
Он вошёл через лаз — согнувшись, боком, как ходят люди, привыкшие к тесноте паровозной будки. Молодой, лет тридцати. Обритая голова, тёмные пятна мазута в порах на руках, которые уже ничем не отмоешь.
Он выпрямился и посмотрел на меня.
И я его узнал.
Перрон. Гарь. Толпа, крик, паровоз под парами. Человек на подножке подаёт руку — а по железным ступенькам лезет наверх мой дед.
— Кочегар Михалыча, — сказал Богатырёв. — Тот, что двадцать второго не поехал. У него мать под завалом осталась, у водокачки. Откопали через неделю.
Человек не двинулся. Он смотрел мне в лицо спокойно и внимательно, как смотрят на топку, прикидывая, сколько ещё осталось до конца перегона.
— Он с того утра не сказал ни слова, — добавил старик. — Ни одного. Ни мне, ни жандарму, ни попу. Немой, считай.
— А по-немецки? — спросил я.
— А по-немецки он до войны с германскими наладчиками в депо говорил лучше всей смены.
Я посмотрел не на Богатырёва — на кочегара.
— Ты сам решил?
Он медленно кивнул.
— Отказаться можешь сейчас. Без объяснений. И тогда мы уйдём отсюда и придумаем другое.
Кочегар не отвёл глаз. Поднял руку, показал сначала на себя, потом на камешек дежурки. После — на задний лаз, словно спрашивал одно: где выход?
Вот это был не человек, которому всё равно, умрёт он или нет. Этот уже искал дорогу назад.
Ему нужно было заговорить всего однажды. В последний раз…
Глава 13
День мы пролежали в яме под гривой, вышли в сумерках и к базе добрались на рассвете третьих суток.
Последнюю версту я мерил не шагами, а вдохами. Вдох — куст. Вдох — кочка. Вдох — ещё одна. Фрол сопел сзади, мешок с подрывным тянул старика к земле, и от этого он шёл ровнее меня. Гена оглядывался. Не на меня — на след.
Дозорный окликнул нас из ельника раньше, чем я его увидел, и отзыв потребовал целиком, до последнего слова. Это было хорошо. Значит, Зыков эти трое суток не спал.
Сам старшина ждал у кочек. В руке — часы.
— Пятнадцать часов у тебя оставалось, — сказал он. Ни радости, ни упрёка. Просто цифра, как тогда у Архипа под будкой. — Я уже разметил, что берём, а что жжём.
— Не жги, — сказал я. — Пригодится.
Даша стояла у лазарета и ждала. Не бросилась навстречу, не спросила, как шли. Показала пальцем на чурбак у входа.
— Садись. Руку.
Я сел и дал руку. Как все.
Она держала мои пальцы своими — сухими, холодными, в цыпках — и смотрела мимо, на воду. Губы шевелились. Я сидел и слушал, как в груди на каждом вдохе что-то по-стариковски поскрипывает.
— Сто двадцать четыре, — сказала она наконец. — Бежал?
— Один раз. Шагов сорок.
— Мок?
— По колено. Тоже один раз.
— Спал?
— Часа три. За трое суток.
Она отпустила запястье.
— Три пункта из пяти нарушил, — сказала она. — Зато честно. Кора?
Я вытащил из-за пазухи тряпочку. От узелка осталась половина: щепоть я сжевал у зольного отвала, когда меня скрутило в сорока шагах от немца с фонарём.
Даша подержала тряпочку в ладони дольше, чем нужно, чтобы прикинуть остаток. Потом вернула.
— Значит, пригодилась, — сказала она и ушла к своим лежачим.
Вот и весь отчёт.
Я посидел ещё немного, пока остров не перестал качаться, и занялся тем, ради чего вернулся. Счётом.
Мои трое суток догорали, и их можно было забыть. А второй счёт шёл дальше, и пока его видел только я. Богатырёвское окно — три ночи на нужный эшелон. По его ведомости счёт начинался с наступающей.
Оставались три.
Три ночи на то, чтобы отряд научился уходить с острова быстрее, чем немец успевает поднять цепь. Три ночи на то, чтобы вывести из города восемь чужих душ, которых я никогда не видел. Три ночи на то, чтобы старик у себя в дежурке высмотрел нужный состав.
А потом — как ляжет.
Совет я собрал у родника, там, где сосны стояли гуще.
Богатырёва здесь не было и быть не могло. Старик сидел в своей дежурке, под лампой, на глазах у своих — это и его алиби, и наша страховка. Из города он не выйдет: смена, ночной пропуск, шагнёт за черту — хватятся в тот же час. Возьмут кого-то из нас — пусть хвост выведет на пустой сарай, а не на людей.
Собрались Зыков, Тарасов, Даша, Ганна, Фрол и Гена. Архип пришёл последним, с трёх маршрутов, мокрый до пояса и в глине по локоть, и молча встал за моим плечом.
— Столкновения поездов не будет, — начал я. — Я его отменил там, в сарае, и обратно не откачу. Работаем по второму. Нужный состав загоняем в тупик, стрелку рвём, рампу запираем.