Тарасов дёрнул бровью, но смолчал.
— Дальше — по-честному, без песен, — продолжил я. — Если заряд возьмёт одну тягу, они починятся к вечеру. Если ляжет как надо и подход будет свободен — сутки. Если эшелон встанет в тупике, закроет рампу и не даст подвести кран — двое. Может, трое. Точнее не скажет и сам старик, а врать про сроки на железной дороге — самое лёгкое дело на свете.
— А сколько нам надо? — спросил Зыков.
— Пять. Есть трое.
— Значит, всё, чего мы не успеем за трое, мы не успеем никогда, — сказал он.
— Именно так.
Тишина. Где-то за спиной один раз тюкнул топор и замолчал — рубили только под порыв ветра, чтобы звук не тянуло к просёлку.
— Теперь мне нужны не мнения, — сказал я. — Мнения я слушал у хутора. Мне нужны числа. Зыков, начинай.
Старшина не заглядывал никуда. Он это держал в голове, как патроны в подсумке.
— На острове двадцать одна душа. В вашу ночь вы четверо уйдёте к путям, Ганна — за семьями. Останется шестнадцать. Трое лежачих. Из тринадцати ходячих один сам себя еле несёт — Рыжий: бок закрылся, а силы не вернулись. Реально тянуть вес и держать охранение смогут двенадцать.
— Отход. Считай вслух.
— Три волокуши. На волокушу двое. По этой воде подмена нужна через сотню шагов — значит, четверо на каждую. Двенадцать. Медицинское, продовольствие, инструмент — ещё четверо. На охранение отхода — не меньше пятерых: две пары на нитку, один при мне. — Он посмотрел на меня. — Двадцать один. У меня двенадцать.
— Не сходится на девять человек, — сказал я.
— На девять, — согласился Зыков.
Я оставил эту цифру лежать, где лежала. Она была честная, и она никуда не собиралась деваться.
— Даша. Сколько тебе на свёртывание лазарета?
— Полтора часа, — сказала она. — Это если по-людски: снять, уложить, закрепить, вынести. Сорок минут — если по-вашему. Тогда двое из троих доедут до гряды мёртвыми, и я вам это говорю сейчас, а не потом.
— Принято. Тарасов.
Капитан поднял голову. Руку он держал у груди, не как раненую, а как занятую.
— Носильщик из моего окруженца выйдет один раз, — сказал он. — На второй он бросит винтовку в грязь и не подберёт. Они месяц выходили из котла, Стас. Они не мулы, они пехота. Отдам восьмерых — останусь без своих.
— Отдашь шестерых, — сказал я. — И это не торг. Это меньше, чем нужно.
Он подержал паузу и кивнул. Мне не понравилось, как он при этом посмотрел на своих. Тарасов держал людей на злости, а злость — ресурс расходный: горит быстро, а второй раз не поджигается.
— Фрол.
— Полторы минуты, — буркнул старик. — Две, если руки замёрзнут. И заряд один. Второго капсюля нет, второго взрывателя нет. Тола нет и взять негде.
— Гена.
— Окно четыре минуты, — сказал Сидоров. — От нашего звонка до его доклада. Врезаться могу, но щелчок в трубке может пройти, а может и не пройти. Гарантии нет. — И тут же, как всегда: — И вот ещё. Свежие позывные, номер эшелона и длину состава старик даёт только в последнюю ночь. Через связного, у переезда. Мне за этим идти, и идти заранее. — Он подумал и добавил: — И по срокам. По ведомости старик кладёт наш состав на третью ночь. Раньше — только если у них самих что-то сдвинется.
— Пойдёшь сегодня в ночь. Чук доведёт до ямы и вернётся с ответом.
Оставалась Ганна.
— Восемь человек, — сказал я ей. — Пятеро взрослых, трое детей. Их нужно вывести из города в ту же ночь, до того, как мы тронем рельсы. Не в Новики и не сюда. Если им некуда идти, рельсов не будет.
Ганна пожевала губами, прикидывая.
— Есть место, — сказала она. — Замошье, за Чёрной топью. Три двора. Чужих там отродясь не видали, потому и не ищут. Дай мне сутки: схожу, спрошу, вернусь с ответом. За спасибо не возьмут — за соль возьмут и за то, что я поручусь.
— Сутки есть. Чук дойдёт с тобой до Чёрной топи, проверит воду и вернётся. Ночью ему вести Гену.
— И вот что, Стас. — Она наставила на меня палец, как на нашкодившего. — Бабам тем ничего не говори. Ни про рельсы, ни про мужей. Пусть каждая знает один двор — тот, куда её ведут. Возьмут мужика — он про Замошье не скажет, потому что не знает. Возьмут бабу — она про рельсы не скажет, потому что и не слыхала. Нитку рвём на каждом узле.
Я слушал и думал, что она сказала то же самое, что я говорил старику в сарае. Только короче и понятнее.
— Принято, — сказал я. — Теперь причины, по которым мы никуда не идём. Их пять, и они не обсуждаются.
Я загибал пальцы, а они смотрели.
— Первое: груз не опознан. Второе: на платформах пленные или гражданские. Третье: связной не вышел. Четвёртое: тревога — на станции или здесь, всё равно. Пятое: нужный эшелон не пришёл до конца третьей ночи.