— Любая одна, — сказал Зыков.
— Любая одна. Заряд снимаем, прячем, уходим. Не спорим, не досматриваем и не говорим «ну ещё часок».
— А если пятая? — тихо спросил Тарасов. — Батальон-то приедет всё равно.
— Приедет. Тогда будем воевать не по плану, а как получится. Мне приходилось. Хорошего мало.
Он не стал возражать. Это было хуже, чем если бы стал.
— И последнее, — сказал я, поднимаясь. — Девять человек у нас не сойдутся ни от разговора, ни от моего желания. Значит, проверим на земле. Не на пальцах. Сегодня к ночи — тревога. Полная, с весом.
База за трое суток стала другой. Пахло свежестёсанным деревом, мокрой глиной и хвоей. Ямы, которые я оставлял звериными норами, обросли накатником и дёрном. До готовности было как до неба, но это уже был лагерь, а не нора.
Зыков разводил людей по местам сам, без бумаги.
— Ты — охранение. Сектор от ельника до родника, — говорил он бойцу с винтовкой. — Ты — нитка. Идёшь по ней до гряды — полверсты по воде — и снимаешь всё, что трещит. Не рубишь. Снимаешь и уносишь. — И, обернувшись к здоровому мужику в разбитых сапогах: — Ты у меня в подмене. Винтовка при тебе, но если Даша скажет взяться за волокушу — кладёшь винтовку и берёшься. Спорить будешь со мной, не с ней.
Тарасов ставил своих на работы. Он стоял у недостроенного склада, опираясь на длинную жердь, и голос у него хрипел так, что слышали все три группы.
— Первая группа — накат. Вторая — дренаж. Третья — лапник и дёрн.
Двое из третьей переглянулись, и один сказал негромко, себе под нос, но так, чтобы слышали:
— Мы вроде воевать шли.
Тарасов дошёл до него в три шага.
— Воевать пойдёшь послезавтра, — сказал он. — А сегодня ты копаешь себе крышу. Не выкопаешь — послезавтра тебя закопают другие, и без крыши.
Мужик отвернулся и взял топор. Но взял он его так, как берут не работу, а обиду. Я это отметил и отложил. Не сегодня.
Сигналы Зыков оставил прежние: удар по стволу, дёрганая верёвка, посыльный. Свистка на острове не было ни одного, и я не собирался его заводить. Звук здесь идёт по воде, как по трубе, — я это на своей шкуре проверил у зольного отвала, в сорока шагах от чужого фонаря.
Даша сидела в лазарете на перевёрнутом ящике. Бумагу мы берегли под другое, поэтому она царапала тупым гвоздём по обрезку бересты — бересту не размочит и не сожрёт болото.
— Первая, — говорила она Косте и молодому санитару. — Кто идёт сам. Выводим первыми, в связках по двое, чтобы в темноте не потерялись. Вторая — кого несут. Волокуша, ремень поперёк груди, ремень поперёк колен, шинель сверху.
Костя ждал. Потом всё-таки спросил:
— А третья?
Даша подняла голову и посмотрела на него так, что он опустил глаза.
— Третьей у меня нет, — сказала она.
Я стоял у входа и слышал. И ничего не сказал.
Фрол устроился в тени старой сосны и работал с макетом: остряк, рамный рельс, тяги — всё из обструганных палок и куска проволоки. Заряд у него был не заряд, а мешочек с песком по весу, обшитый мешковиной. Аммонал лежал отдельно, в схроне, и трогать его до дела было запрещено — им же самим.
— Не выходит, — сказал он, не оборачиваясь. — Думал, в минуту уложусь. Полторы выходит. А если пальцы застынут — все две.
Гена сидел рядом и учился врезаться в линию вслепую: клипсы, две жилы, счёт про себя, потом обратно — снять, смотать, не бросить. Провод — это подпись, я это сказал в сарае и повторять не стал.
— Формулу, — сказал я ему.
— Номер, путь, время, — отозвался он. — «Такой-то, третий путь, ноль-один сорок». Номер и время старик даст в ночь, у переезда. Пост обязан повторить всё, слово в слово. Не повторит или переспросит — снимаю клипсы.
— Повторишь ты?
— Нет. Он.
Он — это человек, который с двадцать второго июня не сказал ни слова. Ни мне, ни жандарму, ни попу. И скажет одно: в ночь, в трубку, чужим голосом, чужим языком.
Я эту формулу нигде не записал. Держал в голове, как Архип держит тропы. И держал ещё одно — как он поднял руку и показал на задний лаз, спрашивая про выход. Не про смерть. Про выход.
Петька подошёл ко мне у наблюдательной сосны и вытянулся так, что Мурзик недовольно завозился у него за пазухой.
— Товарищ командир! Прошусь к стрелке. Я быстрый.
— Нет.
— Я успею…
— Успеешь, — сказал я. — Только твой пост дороже. Слушай задачу. Сосна и просёлок. Всё, что идёт с юга: люди, подводы, машины, собаки. Считаешь и передаёшь через Чука или сам, если Чука нет. Мы будем на путях, за много вёрст, и в ту ночь на всём острове ты — единственный, кто увидит, если они пойдут не туда, куда мы думаем. Если ты бросишь сосну — сюда придут раньше, чем вернёмся мы. Понял?