Он подумал. Не про то, обидно ли. Про то, правда ли.
— Понял, — сказал он.
— И вот ещё. Кота на тревогу с собой не берёшь. Оставляешь в землянке.
— Он же тихий…
— Он тихий. А руки у тебя заняты. При отходе за кота никто не возьмётся, потому что все возьмутся за людей.
Петька вспыхнул.
— Я его за пазуху, — сказал он упрямо. — Руки свободные. Проверьте.
Я посмотрел на него — четырнадцать вёрст назад точно такой же пацан в куртке не по росту таскал костыли в подоле, прижимая к животу обеими руками, чтобы не рассыпать.
— Проверю, — сказал я. — На тревоге. Станет мешать работе — оставишь.
Ганна ушла в тот же день. Михася на остров не звали и не позовут: он встретил её на условленной точке у трёх сосен, за версту от нашей воды, взял, что дали, и ушёл обратно в Новики. Деревня по-прежнему знала, что мы есть. И не знала, где.
А Гена с Чуком ушли в ночь — к яме под гривой, за словом от старика.
Резервную нитку я до этого запрещал топтать. Теперь запрет пришлось снять: проверять отход по одному пути, а уходить по другому — верный способ утопить людей в первой же мочажине. После каждого прохода Архип с Фролом должны были убрать след у входа и вернуться к острову по воде. Нетронутой нитка уже не была. Зато была проверенной.
Тревогу я объявил в первом часу ночи. Зыков дёрнул верёвку, дозорный на дальнем конце стукнул по стволу дважды, и остров зашевелился.
И пошло всё вкривь.
Первая волокуша встала через семьдесят шагов: жерди легли поперёк корня, ремень поехал, и боец, который изображал тяжёлого, съехал набок и обложил носильщиков матом от всей души. На него зашикали, он замолчал, но было поздно: в темноте на воде это слышал весь остров.
Вторую волокушу тащили трое вместо четверых, потому что четвёртый ушёл за медицинским имуществом и не вернулся — искал в темноте свой же ящик.
Даша металась между землянками с фонарём, прикрытым ладонью, и ругалась шёпотом. Костя таскал за ней два мешка и не поспевал.
Петька прошёл мимо меня, прижимая ящик обеими руками. Кот сидел у него за пазухой и не мешал. Одна мелочь за всю ночь.
Я остановил всё через двенадцать минут, когда голова колонны ещё топталась у первой мочажины.
— Отбой, — сказал я. — Возвращаемся.
Люди возвращались злые и мокрые. Кто-то сзади бросил вполголоса, что игрушки эти нам боком выйдут. Я не обернулся. Пусть говорят: злость на командира дешевле, чем паника на нитке.
Фрол сидел у своей сосны и в свете лучины разбирал развалившийся макет. Проволока путалась у него в пальцах.
— Не выходит, — сказал он и швырнул моток в мох. — Две минуты, командир. И на путях они будут не две, а все пять, потому что там я буду не на кочке сидеть, а на щебне лежать. Ищи другого.
— Другого нет.
— Тогда ищи другой способ.
— Ищу, — сказал я и сел рядом.
Блокнот Сидорова я к тому времени знал наизусть, но всё равно достал — руками думается лучше. Гена писал корявым почерком, зато писал всё подряд, и в этом было его главное достоинство.
Обходчик. Прошёл в час двадцать. Прошёл в час пятьдесят две.
— Тридцать две минуты, — сказал я вслух.
— Чего?
— Дважды обходчик прошёл с интервалом в тридцать две. Это ещё не расписание, и всех тридцати двух у тебя нет. Но есть момент, когда твои две минуты безопаснее всего: сразу после его прохода.
Старик поднял на меня глаза.
— Тебя не надо гнать. Тебя надо запускать вовремя. Гнать старика — последнее дело: гонишь — он роняет капсюль, а капсюль у нас один.
Фрол пожевал губами.
— А кто меня запустит?
— Архип. Он ляжет так, чтобы видеть обходчика от самой водокачки. Пройдёт мимо — Архип даёт знак, ты идёшь. Не увидишь знака — не идёшь вообще, хоть до утра лежи.
— А если тот вернётся раньше?
— Тогда ты лежишь и не дышишь, а решает кто-то другой. Как у отвала.
Старик долго молчал, потом подобрал из мха проволоку и начал сматывать её обратно на палец — аккуратно, виток к витку.
— Я думал, ты меня гнать будешь, — сказал он.
— Я тебя гнать не могу. Ты у меня один.
— Вот и я про то, — буркнул Фрол и снова полез в свой макет.
Архип, который всё это время стоял у меня за плечом, сказал ровно одно слово:
— Лягу.
Больше от него и не требовалось.
Утро выдалось серым и промозглым. Я сидел у входа в свою землянку, укутавшись в телогрейку, и в третий раз считал по блокноту то, что уже сосчитал. Голова побаливала, но жара не было, и это я записывал себе в прибыль.