— Дядька Гена велел слово в слово. — Пацан набрал воздуха, будто нырять собрался. — «Связной вышел не в полдень, а раньше. Старик передал: наш эшелон подан на сутки раньше. Сегодня в ночь. Жерди, лодки, собаки — тот самый. Номер и позывные отдаст у переезда, как стемнеет. Я от ямы не ухожу, жду ответа».
На гряде никто не шевельнулся.
— Повтори, — сказал я.
Чук повторил. Слово в слово, как Архип под будкой.
Значит, не ослышался.
Я стоял и считал. Не потому, что не понял, а потому, что считать было легче, чем принимать.
Фрол укладывается в две минуты на кочке и в пять — на щебне. Жерди на мочажинах ещё не положены. Имущество не снесено в схрон. Отход — двадцать восемь минут, а не двенадцать; двенадцать я объявил только что, и пока они существовали только у меня в голове.
А если их болотное хозяйство едет на сутки раньше — значит, и в болото они могут полезть на сутки раньше. Значит, у базы отняли не ночь. Сутки.
И восемь человек — пятеро взрослых, трое детей — сегодня ночью будут спать в городе. В трёх улицах от депо.
Ганна ничего не сказала. Просто подняла два пальца.
Двое суток до Замошья. Хоть режь.
Даша на меня не смотрела. Она смотрела в сторону острова.
— Значит, сегодня, — сказал Тарасов. Тихо сказал, без торжества, и от этого стало хуже, чем если бы он заорал.
Вчера у родника я загибал пальцы и называл пять причин, по которым мы никуда не идём. Пятая была про то, что нужный эшелон может не прийти в наше окно.
Про то, что он придёт раньше, чем мы будем способны по нему ударить, я не подумал.
А про семьи я в список не вписал. Не потому, что забыл. Потому что это была не причина отменить, а условие, без которого операции просто нет. Вот оно и оказалось первым, с чем придётся разбираться.
Восемь душ в городе. Трое в дальней землянке. Один капсюль, и второго не будет.
А до темна оставалось часа полтора…
Глава 14
Имущество таскали без остановки. До темноты оставалось полтора часа.
Я стоял у схрона на гряде и смотрел, как они работают. Паники не было. Строя и общего сбора тоже — каждый знал своё место, и это была единственная хорошая новость за день.
Зыков гонял их по одной ему видимой схеме: двое несли ящик, третий тащил мешки, четвёртый увязывал ремни. Люди двигались молча, не тратя сил даже на ругань, хотя по лицам я видел, как старшина их достал.
Говорили мы на ходу — стоять было некогда. Я шёл рядом с Зыковым и Ганной и вслух перебирал то, что уже сосчитал.
— Пять причин отмены. По порядку. Груз: жерди, лодки, собаки. Только старик его назвал, а я ещё не видел. Значит, пока не факт. Проверю сам, у горловины. Связной вышел: Гена лежит в яме под гривой и ждёт ответа. Тревоги нет ни здесь, ни на станции. Эшелон пришёл внутри окна: вторая ночь из трёх. Раньше срока — но не позже. Гражданские на платформах — проверю на месте.
Я остановился и посмотрел на Ганну.
— Ни одна из пяти не сработала. Отменять пока не из-за чего. — Помолчал. — Только причин теперь шесть. Шестая: пока семьи в городе, трубку в дежурке никто не снимает.
Вчера у родника я загибал пальцы и семьи в тот список не вписал. Считал их не причиной отмены, а условием, без которого операции просто нет. Условие и стало задачей номер один.
— Номер, длину, час и свежие позывные старик отдаст только после темноты, — продолжил я. — А до Замошья двое суток ходу. Времени у нас нет вообще.
Зыков сплюнул в мох.
— Значит, упрощаем то, что планировали, — сказал он.
— Разводим на два этапа. Первый — до звонка: семьи выходят за городскую черту и ждут в одной точке. Второй — после взрыва: Ганна уводит их к Замошью, пока немцы стягивают патрули к станции.
Я повернулся к Ганне.
— Точка одна. Старая кирпична за шоссе, печь и глиняный карьер. Безопасной я её не называю: после тревоги такие места смотрят первыми. Она нужна мне не как укрытие, а как место, где я своими глазами пересчитаю восьмерых. Из города до канавы их ведёт путеец, тот, что знает проход через огороды. У печи он передаёт их тебе и уходит на смену. Знаешь это место?
Ганна кивнула.
— Знаю. Печь стоит, карьер оплыл, из карьера пролом в канаву. Оттуда можно уйти и назад, и вбок.
— Хорошо. И считай сразу худшее: как рванёт, немцы закроют выходы из города в первые же минуты. Значит, к тому часу твои восемь душ должны быть уже за шоссе, а не у шоссе.
— За шоссе будем, — сказала она. — Ты другое посчитай, командир. Там трое детей. Дитё в темноте орёт не со страха. Дитё орёт, когда мать его за руку рванёт. А мать рванёт, если рядом чужой шаг, — потому что разобрать его она не умеет.