Ганна упёрла руки в бока.
— Мне нужен человек с оружием. Такой, чтобы немецкую ругань от команды на слух отличил. И услышал раньше баб.
Я посмотрел на Зыкова.
— Гринь.
Старшина не стал возражать. Он уже всё просчитал.
— Гринь тебя по-немецки не заменит, телефонную формулу не выговорит, — сказал Зыков. — Но команду и окрик понимает. На отходе базы было двенадцать работоспособных. Станет одиннадцать.
Я кивнул, и тут в разговор влез Тарасов, который всё это время шёл за нами молча.
— Я пойду вместо Гриня, — сказал он.
— Нет. По-немецки ты не слышишь. И капитан мне нужен здесь: Зыков решит уходить по другой нитке — своих поведёшь ты. Они держатся на тебе. Уйдёшь — сломаются на первой мочажине.
Он кивнул, отвернулся и пошёл. Не к своим: сначала свернул к схрону и постоял там, глядя на воду.
— Чук, — позвал я.
Пацан вынырнул из-за валуна, где ждал ответа.
— Гене слово в слово. «Семьи выводим первыми. Клипсы не ставить, пока не будет моего сигнала. Точное решение — после данных у переезда». Повтори.
Чук повторил. Слово в слово, как учили.
— Иди.
Он кивнул и растворился в ельнике.
Я смотрел ему вслед и складывал то, что получилось. Сначала люди, потом рельсы. Не пересчитаю восьмерых у печи — не будет сигнала. Не будет сигнала — Гена не поставит клипсы, немой не снимет трубку, и стрелка останется целой. А заряд после этого придётся снимать уже завтра, под усиленной охраной, с одним капсюлем на всё.
Я шёл к дальней землянке, где лежали тяжёлые. Даша ждала у входа, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто я пришёл забрать у неё последнее.
— Отсрочка на сутки, — сказала она без предисловий. — Если немцы войдут раньше, чем вы вернётесь, они останутся вообще без ухода.
— Сутки отсрочки — это разгруженный эшелон. Настил, лодки, патроны. Батальон в болоте. Отсрочка спасает троих сегодня и убивает шестнадцать послезавтра.
Спорить она не стала. Двадцать восемь минут до гряды она вчера прошла ногами и знала их лучше меня.
— Тогда два вопроса, и оба мои, — сказала она. — Чем я их оставляю и когда вы возвращаетесь. Вода на пять суток, сухари на пять, вторая печурка. Повязку Кузьмину я перебила час назад, следующую менять на третьи сутки. Не сменит никто — заражение пойдёт выше, и тогда ему уже не повязка понадобится.
— Возвращаемся, как только убедимся, что за гатью не следят. Если нас не будет двое суток, на третьи идёшь ты. Одна, по воде. Потом — раз в сутки; след уводишь в мочажину.
— А Костя?
— Костя сюда не ходит совсем. Ни за забытым мешком, ни потому, что ему покажется, будто стало тихо. Он знает обе нитки, гряду, схрон и родник. Скажешь ему это сама, при мне и при Зыкове.
Даша кивнула. Один раз, коротко — как вчера на гряде.
— Идите, — раздался из землянки хриплый голос.
Кузьмин лежал на спине, укрытый до подбородка, и его трясло крупно, рывками, как на морозе. Губы были сухие, в трещинах. От повязки на бедре шёл тот самый сладковатый душок, который я хорошо помнил по Воронову и ещё лучше — по Чечне.
— Идите, — повторил он. — Мы тихо отлежимся.
Он делал понятное дело: закрывал наш с Дашей спор и снимал с меня вину. Ни того, ни другого я ему не позволил.
— Кузьмин, ты… — начала было Даша, но я приложил палец к губам.
Я вошёл, опустился на одно колено и снял с плеча мешок, который тащил от схрона. Фляги, сухари, соль, вторая печурка, жестянка с огарками. Оружия в мешке не было: гранаты лежали здесь со вчерашнего вечера, по одной у каждого изголовья.
И тут третий, тот, что справа, повернул голову.
Хомутов. Я вспомнил его по риге: он тогда держал одну из задних ручек носилок и не выпустил её, хотя у самого из-под ремня текла кровь.
— Забери, командир, — прохрипел он. — Мою забери.
Он смотрел не на мешок. Он смотрел на гранату у своего изголовья.
— Смерти я не боюсь, — сказал он, выдавливая слова по одному. — Меня жарит так, что я себя не помню. Очнусь ночью, руку протяну — и всех троих заберу. Оно нам надо?
Отдать её Кузьмину на хранение — переложить решение на человека, который сам через раз в сознании. Забрать совсем — отнять у него последнее, что осталось от собственной воли.
— Даша. Бечёвку.
Я обмотал гранату бечёвкой крест-накрест, прихватив кольцо, затянул два тугих узла и положил её обратно — не у изголовья, а в ногах, под лапником.
— В бреду не нащупаешь, — сказал я. — В ясной голове развяжешь. Два узла — и она твоя.