Хомутов смотрел на бечёвку долго. Потом закрыл глаза.
— Годится, — сказал он.
Я простился с каждым по имени и вышел.
Свежие края дёрна у входа притоптал сам, лапник уложил заново, чтобы не белели срезы. Потом увёл след на сорок шагов в сторону, к дальней мочажине, и оборвал в воде. Работа была на десять минут, и сделать её мог любой. Я сделал сам. Не из недоверия — просто пока руки заняты, легче.
Еды и воды им хватало на пять суток. Не больше.
Даша вышла следом. Глаза были на мокром месте, но говорила она о деле.
— Флягу я поставила справа от Кузьмина, левой рукой он не достанет. Печурку топить только ночью и только сухим лапником: сырой даст дым. Коры им оставила на трое суток, больше у меня нет.
— Принято, — сказал я.
К наблюдательной сосне я подошёл, когда стемнело окончательно. Петька окликнул меня из темноты раньше, чем я его увидел, и отзыв взял целиком, до последнего слова.
— Кто учил?
— Дядька Зыков, — отозвался он сверху и слез на нижний сук. В руках у него был обрезок бересты и тупой гвоздь.
— Докладывай.
— С юга за день — две подводы и шестеро пеших. Собак не было.
— Что-нибудь новое заметил?
Он нахмурился, вспоминая, чему его учили накануне.
— Я теперь не просто людей считаю, а смотрю на метки. Немцы ставят пары кольев, а на них делают зарубки так, чтобы скошенный край смотрел на север.
Я присмотрелся: в темноте береста белела пятном.
— Сколько таких пар ты насчитал?
— Три. Они стоят примерно в пятидесяти шагах друг от друга. И все эти скошенные края смотрят на север — прямо в сторону нашего ельника.
В это время из темноты вынырнул Архип. Старик был мокрый по грудь, грязь лежала на нём слоями, а лицо было злое, словно он лично поспорил с каждым болотным духом.
— Обошёл три брода, — он отряхнул руки о штаны. — Два промерили — вехи стоят. К третьему не полезли: дно илистое, там пусто. Вех не трогал, только считал.
Я свёл Петины колья с Архиповыми бродами. Получилась одна линия.
Немецкая разметка тянулась не по дороге и не по гати Чука. Она шла вдоль гривы, параллельно нашей резервной нитке. Триста шагов. Для болота — почти рядом.
Фрол выбрал гриву потому, что на ней можно положить настил: единственная сухая полоса среди топи. Немцы нашей базы не нашли. Они нашли то же место, что и Фрол, и читали болото не по нашим следам, а по тем же законам, что и он. Такое совпадение не устранишь казнью проводника.
Короткий отход, рассчитанный на двенадцать минут, теперь выводил людей прямо навстречу цепи.
И была вторая цифра, которую я досчитал уже сам. Дальняя землянка с тремя лежачими находилась в двух сотнях шагов от размеченной линии. Ближе, чем гряда. Ближе, чем схрон.
След от неё я увёл в воду час назад собственными руками. Теперь это было единственное, что стояло между тремя ранеными и теми, кто ставит вехи.
— Стас, — окликнул меня старшина. — Ты чего там завис?
Я обернулся на голос, увидел Зыкова, который направлялся к нам.
— Епифанцев на второй мочажине жердь поднял, — сказал он. — Решил, что мешает, и вытащил на кочку.
Вот это оставлять до утра я не стал.
— Показывай.
Мы дошли до мочажины вдвоём. Жердь лежала поверх мха, светлым срезом вверх: с трёх шагов её видел даже я. Я разулся, влез в воду по колено, нащупал ногой дно, уложил жердь обратно и притопил, придавив двумя пластами дёрна. Потом отошёл и посмотрел с трёх шагов. Не читалось.
Даша посмотрела бы на это отдельно. Зато Фролу теперь не тратить на это ночь.
— Не наказывай, — сказал я, вытирая ноги о траву. — Объясни. Он не вредил, он думал, что помогает. Не понял — значит, ему не сказали.
— Скажу, — ответил Зыков.
Я коротко пересказал ему то, что принесли Архип и Петя.
Зыков не стал ни ахать, ни ругаться. Постоял, посмотрел в сторону гривы и предложил обход.
— Можно уйти по воде мимо гряды, — сказал он. — Крюк выйдет с версту. И схрон останется в стороне. Зато на инженеров этих не наткнёмся.
Я посчитал вслух, чтобы посчитал и он.
— Верста по этой воде — это ещё двенадцать минут сверху. Значит, не двенадцать до укрытия, а двадцать пять. И всё, что мы сегодня перетащили на гряду, там и останется.
— Останется, — согласился Зыков.
— Тогда так. Пойдёшь по длинной нитке — берёшь только то, что на людях: оружие, патроны, медицинское. За ящиком не возвращается никто, даже если кажется, что успеет.
— А если они у гривы всё-таки не пойдут?
— Тогда идёшь по короткой нитке и забираешь схрон. Решаешь сам, на месте. Не спрашиваешь, не ждёшь и не объясняешь.