Зыков посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Потом кивнул и пошёл к охранению.
— Слушай новую задачу, — сказал я Пете. — Если вехи начнут переставлять ночью, дёрнешь верёвку три раза. Не дожидаясь утра и не проверяя, кто их переставляет.
— А если это свои?
— Свои вехи не переставляют. Дёргай.
Ганна с Гринем ушли к городским огородам отдельным путём ещё засветло. Они начнут собирать семьи, пока я буду брать у переезда номер, длину и свежие позывные. Наши маршруты не сходятся до самой кирпични.
Перед выходом я посчитал себя, как считал всех остальных.
Связной у переезда — как стемнеет. От переезда до кирпични канавой, не спеша, — сорок минут. Пересчитать восьмерых и выпустить Ганну — ещё десять. Обратно к путям — час. Нужный состав подадут глубокой ночью.
Выходило впритык. Но выходило.
Опоздаю на любом из этих отрезков — сигнала нет. Нет сигнала — Гена не ставит клипсы, немой не снимает трубку, и мы просто уходим с невзорванным зарядом в мешке.
Вышли налегке. Аммонал, капсюль, натяжной взрыватель и проволоку нёс Фрол. Оружия взяли по минимуму, только короткое. Винтовки, лишние подсумки и шинели остались в схроне. Человек с винтовкой на путях — уже не рабочий, а диверсант, и разбираться с ним будут не разговором.
Даша перехватила меня у выхода с острова. Обняла коротко, ткнулась щекой в плечо и сразу отстранилась — будто это была часть работы, а не прощание.
— Одно условие, — сказала она, глядя мне в подбородок. — Пойдёт кровь — ты больше не командуешь. Не спорь: человек, который харкает, через десять минут перестаёт слышать. А кто ведёт вместо тебя — назови сам и вслух.
— Архип ведёт до воды, — сказал я так, чтобы слышали оба старика. — По заряду последнее слово у Фрола. На отходе все идут за Архипом и не спорят.
Архип кивнул. Фрол буркнул что-то в бороду.
Даша сунула мне в ладонь новый узелок — тугой и тёплый от её руки.
— Ива и липа. Старую отдай, перетру.
Я отдал. В моей тряпочке оставались труха и горький запах — всё, что уцелело после зольного отвала.
Петька подошёл, когда Даша уже ушла к лазарету. Мялся, переминался, и Мурзик недовольно завозился у него за пазухой.
— Товарищ командир. Возьмите Мурзика.
— Почему?
— Я на сосне до последнего, — сказал он, не глядя на кота. — Дёрну верёвку и слезу последним. А если наши пойдут по длинной нитке, догонять придётся по воде, по грудь. С ним за пазухой не догоню.
Он всё посчитал сам и посчитал верно. Именно поэтому ответ был «нет».
Рыжая морда, зелёные глаза. Перрон, гарь, расплетённая косичка и «поклянись, что вернёшься за ним». Брать кота на диверсию нельзя: это лишний звук, лишний груз и лишняя жизнь, за которую придётся отвечать в минуту, когда отвечать будет нечем.
— Кот остаётся здесь, — сказал я. — Перед выходом занесёшь его в землянку и придавишь дверь, чтоб не вышел. На сосну идёшь без него.
— А потом?
— А потом — как выйдет. Твоя задача — верёвка, не кот.
Петька прижал его крепче и ушёл, не сказав ни слова.
Тарасов подошёл, когда мы уже выстраивались у кочек. Я подозвал Зыкова, чтобы капитан говорил при нём.
— Разреши бить, — сказал Тарасов. — Если полезут в болото раньше, чем мы вернёмся. Хоть чтобы задержать.
— Слушайте оба. Бой за остров запрещаю. Короткое прикрытие отхода разрешаю: залегли, три-четыре выстрела, ушли по отходной нитке. Кто ведёт отход — Зыков. Кто прикрывает и сколько — по его слову, не по своему.
— Есть, — сказал Зыков.
Тарасов кивнул, развернулся и ушёл в темноту. Согласился он слишком быстро: человек, который спорил со мной три дня подряд, сегодня не спорил ни разу.
Зыков довёл нас до края воды.
— Нитку меняю сам, — сказал он. — Схрон бросаю, если иду по длинной.
— Меняешь.
— И за вами никто не идёт. Ни при каких.
— Верно.
— И людей я вывожу, когда решу. Хоть в ту же минуту.
— Выводишь.
— Есть, — отрезал старшина.
Впереди, за камышами, чернел город. Кот остался в землянке за моей спиной, дверь придавлена жердью. Девочка, которой я его обещал, — за тысячу вёрст, если жива. А человек в чистых городских ботинках ходит по депо и спрашивает, сколько ей лет.
Из всего, что я людям обещал, сегодня у меня на руках не было ничего.
Выход был по воде. Тёмная стоячая жижа доходила до щиколоток. Мы двигались медленно, стараясь не плескать. Архип шёл последним и убирал след у входа. Голыми руками поднимал примятую траву, разравнивал мох, расправлял камыши, чтобы примятые стебли не указывали направление.