— Идём, — сказал я.
Архип не шевельнулся.
— Ты сам сказал…
— Я помню, что я сказал. И отменяю это сам, вслух, при тебе, чтобы потом не врать себе, будто оно как-то само так вышло. Ночь одна. Без данных мы не операция, а четверо мужиков в темноте.
Он посмотрел на фонарь наверху, потом на меня.
— Тогда я лягу ближе, — сказал он. — К основанию. Оттуда меня сверху не видать.
Это было всё, что он думал о моём решении, и мне хватило.
Я посмотрел на часы. В первую ночь, под будкой, они лежали у Архипа, и он вернул их: свои сроки старик всё равно считал мысленно и за трое суток не ошибся ни разу.
До времени оставалось восемь минут.
Она вышла из темноты за минуту до срока, и это была женщина.
Не рабочий, которого я ждал. Не тот, кого водил Гена. Женщина в тёмном платке, туго завязанном под подбородком, в мужском ватнике не по росту.
Связь должна быть через Богатырёва. Рабочий засветился — старик мог его сменить. Но нового я принимал только после двух отдельных проверок. Это было моё условие, я выложил его старику в первую же встречу, и он его принял.
Значит, либо прежний рабочий засветился и Богатырёв задействовал замену, либо мне подводили чужого человека. Отличить одно от другого можно было только здесь.
Она шла по тропе и оглядывалась — не так, как проверяют хвост. Так оглядываются, когда боятся сбиться с дороги, которую показали один раз.
Я дал ей постоять у основания водокачки. Полминуты. Минуту.
Одна.
Тогда вышел.
Пароль она проговорила чисто, без запинки, тем ровным голосом, каким читают заученное наизусть и непонятое. Отзыв приняла правильно.
Мне этого было мало.
— По какому времени тебе назвали срок?
Она моргнула.
— Он велел передать: по немецкому. — И тут же, торопливо: — А что это значит, я не знаю. Я не спрашивала.
Стало теплее. Старик гонял меня этим самым «по немецкому» ещё через рабочего, и человек, которому положили в рот чужие слова, донёс их, не поняв и не отполировав.
Я поставил вторую проверку.
— Он про синий фонарь ничего не передавал?
— Нет, — сказала она сразу. — Про фонарь ничего не было.
Подставная согласилась бы. Подставная всегда хочет знать чуть больше, чем ей дали.
— Ты как сюда прошла? Ночь.
Она приподняла руку. На локте висел котелок, обвязанный тряпицей, и из-под тряпицы тянуло варёной картошкой.
— Мужу на смену несу, — сказала она волнуясь и размахивая котелком. — Меня тут третью неделю видят.
Жестянки у неё не было и быть не могло: ночные пропуска на станции у двух мужиков, и оба сегодня нужны на путях. Зато баба с котелком на станционной тропе — это не событие. Событие — это рабочий, которого уже спрашивали в депо.
Значит, старик нитку не порвал. Он убрал с неё засвеченного человека и дал новой связной ровно столько, чтобы я мог проверить её отдельно. Моё лицо на путях подорожало, а её — нет.
— Говори.
Она закивала и начала загибать пальцы, вспоминая. Я остановил её, достал огрызок карандаша и обрывок бересты и записал сам, переспрашивая по два раза.
Номер она выговорила по цифрам, как стишок. Час подачи — я вычел немецкий час и положил рядом по-нашему. Длина: семнадцать единиц, из них две платформы под жерди. Позывные — два слова, которые она произнесла с чужим, вывернутым выговором, потому что запоминала звук, а не смысл.
И число осей. И метку, за которой хвост обязан освободить перевод.
Три часа двадцать.
Больше, чем я насчитывал себе у наблюдательной сосны. Радости в этом не было никакой: лишнее время на войне в кармане не лежит, его отбирают по частям, и первый кусок у меня отняли через минуту.
А пока я посчитал вагоны и понял, что первая беда уже здесь.
Осей она назвала тридцать восемь. Пятнадцать крытых по две да две платформы по четыре — сходилось. Значит, старик не переписывал ведомость, а считал сам, ногами вдоль состава: в вагонах врать легко, в осях неудобно.
Тупик берёт восемнадцать обычных вагонов. Старик в сарае обещал мне состав не длиннее пятнадцати — с запасом, по-хозяйски. А дал семнадцать. И две из них платформы, а платформа под жерди длиннее крытого вагона на добрую треть.
Пятнадцать крытых плюс две платформы — это и есть те самые восемнадцать. Впритык. Может, с метром. Может, без.
И это ещё не всё. Вагоны в тупик сами не заедут: их туда затолкают, а паровоз останется снаружи и должен будет потом сам сойти с перевода назад. Не влезут вагоны — паровоз встанет на остряках, и стрелку не вернут ни через час, ни к утру.
«Если хвост не сойдёт с перевода, дежурный стрелку не вернёт. Не вернёт — проволока слабину не выберет, взрыватель не сработает, и наш единственный заряд останется лежать под тягой до утра. А утром по нему пройдёт обходчик с фонарём».