Заряд, который не рванул, — это не осечка. Это подпись. И не под моей фамилией: первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене.
Я это отложил. Разбираться было с кем, но не с ней.
— Дальше, — сказал я.
— Третий не вышел на смену. — Она заговорила тише. — Его в депо забрали. Документы проверять.
— Когда?
— Днём. К вечеру не вернулся.
Я молчал секунды три.
Третий — это тот, у кого свояк с семьёй в одном дворе. Свояк, жена свояка и их малец — трое из моих восьми. Если он к ночи заговорил, у того двора уже стоят.
А если не заговорил, то стоят всё равно, просто позже.
— Богатырёв про него что сказал?
— Что работу его теперь делать некому.
Коротко и по существу. Старик даже через чужой рот не тратил слов.
Значит, у остряка Фрол будет один. Укладка на нём, щебень на нём, трава на нём. Пять минут превращались в семь. Может, в восемь.
— Ещё что?
— Тот, в штатском, опять приходил. — Она сказала это совсем шёпотом. — Спрашивал про молодого, что с бригадой ходил на третий путь.
«Приметы описаны. Злой путеец с маслёнкой отработан и больше не мой».
Я снял кепку и сунул её за пазуху, а на голову натянул то, что нёс в кармане с самого выхода, — рваный треух. Телогрейку застегнул под горло.
Делать это надо было не завтра и не после кирпични, а сейчас, пока я ещё никому на глаза не попался.
— Всё?
— Всё.
Она сделала шаг в сторону — и обернулась, и взяла меня за рукав. Крепко, всей пятернёй, как берутся в темноте за поручень.
— Пан… — Она смотрела снизу вверх, и лицо у неё было не испуганное. Оно было решённое. — Мой муж просил передать… чтобы вы увели меня и детей первыми. Его ждать не нужно.
Я стоял и держал в кулаке бересту с номером эшелона.
Человек, который отдаёт своих и остаётся, всегда думает, что делает нам подарок. Он не понимает, что платит вперёд за то, чего ещё не случилось.
Я разжал её пальцы. Мягко.
— Мы выведем вас, — сказал я. — Всех. Иди домой и жди. Постучат — выходишь сразу, с одним узлом, и в хату больше не возвращаешься. Ни за чем.
— А он?
— За него отвечаю я.
Она кивнула и пошла. И до самой темноты оглядывалась.
Я смотрел ей в спину и думал, что взял на себя ещё одного человека, которого не видел ни разу и вытащить не могу.
— Ну? — сказал Архип, поднявшись рядом.
— Двое суток мы ходили за этими цифрами, — сказал я. — А получили половину и один вопрос.
— Какой?
— Влезет ли в тупик состав, который старик обещал короче. — Я сунул бересту за пазуху. — К кирпичне. По канаве.
От водокачки до кирпични канавой выходило ближе, чем от переезда: тридцать минут вместо сорока. Единственное, что мне подарила эта перенесённая точка.
Шли молча, и всё это время у меня в голове стояли семнадцать единиц, паровоз и предельный столбик.
Огороды начались с запаха: подгнившая ботва, зола, сортир. За кривым забором горбились грядки, а у самого пролома стояли люди.
Я насчитал восемь силуэтов раньше, чем разглядел лица.
Восемь. Значит, у двора третьего путейца сегодня ещё не стояли.
Радости и в этом было немного. Человека взяли днём, а его свояка с семьёй выпустили к пролому вечером: стало быть, он пока молчит и его пока бьют. Или бумага с адресом просто не успела пройти по инстанциям. И то и другое кончается одинаково, вопрос только в часах.
Девятым был мужик. Путеец. Он передал их молча — просто отступил в сторону и мотнул головой: принимай.
— Дошли чисто?
— Чисто. — Он не смотрел ни на кого из восьми. — Мне на смену.
По уговору он должен был довести их до печи и там сдать Ганне. Ганна вышла ему навстречу сюда, к пролому, — на четверть версты ближе к городу.
Правильно вышла. У него за спиной смена, а у неё ноги.
И тут я понял, что среди этих восьми — женщина в тёмном платке и двое малых у неё в подоле. Та самая. Она успела дойти домой раньше, чем к ней постучали.
Мужик постоял ещё секунду, глядя мимо жены, повернулся и ушёл.
Не обнял. Не попрощался. Так уходят, когда знают: скажешь хоть слово — не уйдёшь.
Ганна выступила из-за забора.
— Узлы смотрел?
— Сейчас.
Я прошёл вдоль всех. Один узел на семью — так было условлено, и так у них и было, кроме одного места.
Женщина у крайнего столба держала обеими руками деревянный короб. Швейная машинка. «Зингер», немолодой, с потёртым лаком по углам.