Полицай видел моё лицо в свете фонаря. Молодой. Путеец. Ночью, у огородов, не там, где ему положено быть по пропуску.
А по депо ходит человек в чистых городских ботинках и спрашивает про молодого, что ходил с бригадой на третий путь.
Эти две нитки сойдутся не сегодня. Но сойдутся.
Пока фонарь уходил, Ганна протащила всех через трубу и за шоссе.
Я догнал их в кустах на той стороне.
Ребёнок дышал. Нехорошо, с присвистом, но сам, и уже пробовал хныкать, и мать держала ему голову набок, как было велено, и всё ещё беззвучно шевелила губами.
До ста она досчитала давно. Просто считать было легче, чем понимать.
А потом поняла.
Успокаивать её не пришлось: она не кричала. Она просто перестала идти. Ноги ставились, а вперёд не двигались.
Двое взрослых взяли её под руки, и колонна поползла со скоростью, с какой ходят по своей улице старухи.
До кирпични оставалось полверсты открытого места.
Два десять до подачи.
Гринь ушёл вперёд и вернулся уже у самой печи. Наклонился к моему уху:
— Полицай, пока уходил, ругался. По-нашему, себе под нос: немец его вся равно не понимает. Сказал: на третий путь ночью баб с околотка сгонят. Разгрузка.
И вот это было хуже всего, что я услышал за ночь.
Потому что «бабы с околотка» — это те самые женщины в платках, двое стариков и подросток в куртке не по росту, который таскал костыли в подоле, прижимая их к животу обеими руками.
Они будут стоять у рампы в ту минуту, когда состав зайдёт в тупик.
В печи было сухо и черно, пахло старой золой и пережжённой глиной.
Ганна рассадила их сама: детей к дальней стене, взрослых полукругом. Никто не заговорил.
Считать их заново я не стал: восьмерых я пересчитал у пролома своими глазами, а девятую полверсты нёс на руках.
Я просто прошёл вдоль и запомнил лица. Пять больших, трое малых и та, что лежала на соломе у стены.
Девять.
— Теперь ты, — сказал я Ганне. — Слушай и переспрашивай, если непонятно.
— Говори.
— Первое. Взрыва можешь не услышать. Он может быть тихий, а может не быть вовсе. Не жди его. Ждать нечего.
— А идти когда?
— Как только выйдешь отсюда. Немедленно. Если рванёт по дороге — ляжете и переждёте полчаса, не больше: они начнут стягивать патрули к станции, и дороги за спиной опустеют. Это твои полчаса, других не будет.
— Приняла.
— Второе. Назад не возвращается никто и никогда. Ни за узлом, ни за машинкой, ни к мужу. Одного из мужей сегодня уже забрали. Вернётся хоть одна — возьмут и тех, кто ещё на путях. И её саму.
— Это я им сама скажу. И не так ласково.
— Третье. Гринь идёт до Замошья и обратно. Он тебе не охрана, он твои уши. Услышал немецкую команду — ложишься, не спрашивая зачем.
Гринь кивнул.
— Четвёртое. Девочку несут по очереди, меняются часто, ногу не трясти. Придёте — ногу показать первой же бабе, которая понимает в травах. Ей всё равно, а вам потом жить рядом.
Ганна слушала и не перебивала. Потом сказала своё:
— А если нас возьмут?
— Тогда вы шли из-под Кукуевки к родне, потому что деревню жгли. Про рельсы не слыхали. Про меня не слыхали. Про болото не слыхали. Это правда для всех, кроме тебя.
— А для меня?
— А для тебя правды нет. Ты просто баба, которая ведёт баб.
Она перекинула свой узел с правого плеча на левое, чтобы правая рука осталась свободной, и это был весь её ответ.
— Чук, — позвал я в темноту.
Пацан появился у пролома. Босой, мокрый по колено.
— Гене. «Вышли». Одно слово, больше ничего. Он на линии, у столба за отвалом. Донесёшь — назад к нему не возвращайся, иди в яму, я буду там.
— «Вышли», — повторил Чук. — К дядьке Гене на линию, потом в яму.
— Иди.
Он исчез.
Вот и всё. Семьи вышли.
Теперь можно было трогать рельсы.
Час тридцать пять до подачи.
Дорога до ямы под гривой заняла тридцать пять минут, и все тридцать пять я считал.
Считалось плохо.
В яме сидел один Фрол.
— А Гена?
— Ушёл на линию, — буркнул старик, не поднимая головы от мешка. — Как договорено. Тебя ждать не стал.
И правильно сделал. Я ему сам это разрешил ещё на базе: система должна работать, когда командира нет.
Приятно, когда она работает. Неуютно — тоже.
Чук свалился в яму через десять минут после нас и начал, как учили, с чужих слов:
— Дядька Гена велел слово в слово. — Он набрал воздуха. — «Позывной поста слышал дважды. Слово одно и то же, запомнил по звуку». — Пацан выговорил это слово, вывернув его так же, как выворачивала связная. — «Клипсы поставлю, но команду не пущу, пока не решишь. И ещё: обходчик прошёл дважды. Первый раз через двенадцать минут, второй через девятнадцать. Ритма нет».