— Повтори.
Чук повторил, не сбившись.
Я достал бересту и на ощупь нашёл пальцем две последние строчки. Гена её не видел и видеть не мог: он принёс мне звук, а сверять было моим делом.
Не сходилось.
Я сел на дно ямы, спиной к стенке, и стал разбирать это по одному.
Позывной.
Три объяснения. Старик ошибся — не похоже, за трое суток он не ошибся ни разу. Позывные сменили после того, как он их отдал, — похоже: их крутят, он сам говорил, что половина списка протухла ещё в тетради. И третье: нам подложили не тот позывной нарочно, чтобы наш человек в дежурке сказал в трубку слово, которого сегодня нет.
Третье было хуже двух первых вместе. Только проверять его было нечем и некогда.
Зато была лазейка, и лежала она на поверхности.
Передать в дежурку я не мог ничего: между мной и немым не осталось ни человека, ни провода, ни минуты. Только ему это и не требовалось. Он сидел там весь вечер и слышал их доклады своими ушами, а мы с Богатырёвым знали позывные с чужих слов и вчерашней бумаги.
Человек, который неделю молчит и всё слышит, знает их лучше нас обоих. Мы просто ни разу его об этом не спросили — привыкли считать немого источником молчания, а не сведений.
— Чук. Обратно к Гене. Слово в слово: «Позывной ни с чем не сверяй. Что скажет наш человек — то и есть сегодняшнее: он слышит их из комнаты, а мы из канавы. Твоё дело — голос. Чужой голос или диспетчер вернулся раньше — снимаешь клипсы и уходишь по канаве, никого не дожидаясь».
Пацан повторил и ушёл.
Теперь обходчик.
Двенадцать минут. Девятнадцать. Ритма нет.
Всё, что я построил вокруг Фрола, стояло на тридцати двух минутах и на том, что Архип ляжет у водокачки и увидит обходчика от самой башни.
Наверху водокачки сидят двое с фонарём.
Значит, Архип туда не ляжет. Значит, обходчика от башни он не увидит. Значит, знака не будет вообще, и старик просидит в кустах до утра с аммоналом на коленях.
Пускать Фрола было нечем. Оба конца оборвались разом.
— Ну? — сказал Фрол. Он всё понял по моему лицу раньше, чем я открыл рот, и уже начал сматывать проволоку на палец, виток к витку.
— Обходчика ты не ждёшь, — сказал я.
— А чего жду?
— Шума.
Я вспоминал ту ночь у бугра, когда мимо прошёл порожняк.
Грохот. Пар, который стелется между путями и режет всё пополам. Оба фонаря работают в одном секторе, и дежурный орёт машинисту в двадцати шагах, а тот его не слышит и делает не то, что ему велели, а то, что успел разобрать.
Три минуты, когда на станции нет ни ушей, ни глаз.
— Пойдёшь под подачу, — сказал я. — Не после обходчика. Состав подходит к стрелке шагом, паровоз шипит, порожняк с соседнего идёт навстречу. Вот тогда ты и встаёшь.
Фрол пожевал губами.
— Это ж мне работать под колёсами. И стрелка к тому часу уже переведена будет.
— Будет. Мешает?
Старик подумал дольше, чем я ждал, и я не торопил: он считал железо, а не свой страх.
— Наоборот, — сказал он наконец. — Проще. По уговору я клал со слабиной: стрелку поведут в тупик — тяга слабину и выберет. А если она уже ушла вперёд, выбирать нечего. Ставлю проволоку внатяг, и первый же обратный ход рвёт чеку. Только после этого тягу шевелить нельзя никому. И мне тоже.
— Замок не помешает?
— Замок остряк держит. Мне под тягу лезть.
— Тогда считаем дежурного. Он придёт к стрелке раньше тебя: переведёт, проверит рукой, накинет замок и уйдёт к семафору. Вот с этой минуты и до того, как последний вагон сойдёт с перевода, стрелка твоя. Показался обратно — тебя там уже нет.
— И работаешь под колёсами. Не восемь минут, а сколько дадут.
— Восьми и не будет, — спокойно сказал Фрол. — Укладку сделаю за три, если руки не сведёт. А маскировку не сделаю. Щебень так и останется развороченный.
— Дождь идёт?
Он поднял голову к краю ямы, подставил ладонь. Помолчал.
— Сеет.
— Свежий щебень под дождём темнеет. К утру будет как весь остальной.
— К утру, — согласился Фрол. — А обходчик пройдёт раньше утра.
— Пройдёт. И либо посмотрит, либо не посмотрит.
Старик хмыкнул в бороду.
— Ну хоть не врёшь.
— Тебе — нет.
Оставалось последнее. Моё.
— Семнадцать единиц, — сказал я. — Из них две платформы. Тупик берёт восемнадцать. Хвост может не сойти с перевода.
— Тогда дежурный стрелку не вернёт, — сказал Фрол. Про железо он думал быстрее, чем говорил. — И заряд мой останется лежать.