— Останется. И утром его найдут. И повесят у водокачки не нас.
— Кто-то должен смотреть хвост.
— Я.
Фрол поднял голову.
— «Заложил — ушёл» ты сам придумал.
— Для тебя. Ты сапёр и должен уйти живым. Моё дело — смотреть хвост. Твоё — сейчас сказать, когда я вообще имею право трогать заряд.
— Руки у тебя не те, — сказал он. — И кашель у тебя не тот.
— Других нет. Но последнее слово по заряду — твоё.
— Моё, — согласился Фрол. — Груз не тот или хвост не освободил перевод — снимаешь. Только пока тяга стоит и дежурный не показался обратно. Увидел его, тяга дрогнула или сам не уверен — руки убрал и ушёл.
— Значит, мои глаза, твоё решение.
— Так.
Он посмотрел на меня исподлобья, потом полез в мешок и вытащил взрыватель: показал, за что можно браться, а куда не лезть ни при какой погоде. Провёл моей ладонью по железу в темноте. Дважды.
Больше он ничего не сказал.
Я выглянул за край ямы.
Станция дышала не так, как в прошлые ночи.
Фонарей стало больше. Один шёл вдоль третьего пути, второй стоял у горловины, ещё два пересеклись у водокачки — там, наверху, наши двое сидели уже не одни.
Обходчик мелькал совсем не там, где ему полагалось быть.
Немцы суетились, и суетились не по нашему поводу: иначе тут были бы не фонари, а собаки. Просто где-то в их бумагах сдвинулся эшелон, и вся станция дёргалась под этот сдвиг, как дёргается больной зуб.
Нам от этого легче не становилось ни на грамм.
Я сел обратно и сжевал щепоть коры. Горько — значит, пока не кашляю.
Потом честно перебрал то, что сегодня держалось не на моих глазах.
Комнату немого своими глазами я не видел. Но белым пятном её не оставил. На земляном полу мы разобрали всё: дверь в освещённый коридор, заколоченное окно, нижнюю доску, угольную кучу и канаву за ней. Одного я не знал — подастся ли рассохшаяся доска именно тогда, когда понадобится.
Зато кочегар знал границу лучше меня. Доска не пошла с двух толчков — трубка молчит. Диспетчер вернулся до повторения номера, пути и времени — кочегар уходит. Пост повторил формулу — кочегар подтверждает и тоже уходит. После взрыва на второй звонок отвечает пустая комната.
Передать ему теперь я всё равно ничего не мог. И не надо было: новый приказ в последнюю минуту стоил хуже старого, понятого заранее. Если у них там что-то сдвинется, кочегар отменит свою часть молчанием, а я узнаю об этом по тому, что ничего не произойдёт.
Груз я тоже не опознал. Ни жердей, ни лодок, ни собак своими глазами не видел.
В сарае я сам отдал эту часть старику: движение, вагоны, ведомость — его. Он выбирает состав, он считает его на подходе, он и даёт своему человеку знак. Значит, первое из пяти моих условий сегодня проверяю не я.
Увижу я его в одну-единственную минуту — когда состав пойдёт мимо меня к стрелке. Платформы с жердями видно и ночью: жерди длинные, светлые, торчат за габарит и белеют. А собак слышно раньше, чем видно. Только к тому часу трубку уже снимут, и отменять будет нечего.
Останется одно: снять заряд, пока стрелку не вернули. Тогда состав просто постоит в тупике, утром его вытащат, а мы уйдём ни с чем — зато без чужой подписи на путях.
А ещё где-то в двух сотнях шагов от немецких вех, в дальней землянке, лежали трое, и один из них держал гранату, обмотанную бечёвкой в два узла. И Петька сидел на сосне и держал верёвку. И кот сидел за придавленной жердью дверью.
Я подумал о них ровно столько, сколько мог себе позволить.
— Слушайте, — сказал я. — Что меняется — говорю один раз. Остальное как договорено.
Фрол перестал возиться с мешком. Архип у края ямы даже не повернулся — он и так слушал.
— Первое. Фрол идёт не после обходчика, а под шум подачи, по знаку Архипа. Знак — паровоз у стрелки. Второе. Хвост у предельного столбика смотрю я. Прочее по-старому: заложил — ушёл, к трубе, десять минут, вдоль линии никто и никогда.
— А если груз не тот? — спросил Архип.
— Команду к тому часу уже дадут, и обратно её не возьмёшь. Тогда я снимаю заряд, пока стрелку не вернули. Вы уходите к трубе и ждёте те же десять минут.
— А если у перевода люди? — сказал Фрол. — Бабы эти, которых на разгрузку сгонят?
Я посчитал вслух, потому что промолчать тут было бы удобнее и подлее.
— От перевода до рампы триста шагов и два ряда вагонов. Железо туда не долетит. Значит, сегодня ночью я их не убью. А завтра они будут снимать эти вагоны с земли, на руках, и таскать по грязи вдвое дольше. И если немец решит, что стрелку тронули свои, возьмёт он тех, кто в ту ночь был на путях. Не меня.