Тот самый или другой такой же. С трёхсот шагов не разберёшь.
«От перевода до рампы триста шагов и два ряда вагонов. Железо туда не долетит».
Я это сказал вслух в яме под гривой, потому что промолчать было бы удобнее и подлее. Я это посчитал честно и посчитал правильно.
А теперь смотрел, как они переступают в грязи, и понимал, что арифметика у меня сходится, а внутри всё равно скребёт, и скрести будет долго.
Отменять было нечего. Трубку в дежурке уже сняли.
Состав шёл шагом. Дежурный стоял у перевода с фонарём и махал машинисту — коротко, вниз и в сторону.
Вагоны пошли в тупик.
Я лежал и считал секунды, и каждая из них была тем самым «может».
Может, рессоры сядут под весом и тяга дёрнется раньше времени. Может, щебень, который Фрол подбивал вслепую, под колесом просядет. Может, обходчик выйдет не в свой час — в эту ночь у него и так не было своего часа.
Хвост подошёл к предельному столбику.
Вот здесь у меня и был мой кусок работы. Не бинокль, не счёт вагонов — этот столбик.
Хвостовой вагон полз к предельному столбику. Между последней колёсной парой и переводом оставалось всё меньше места.
Встанет раньше отметки — дежурный оставит стрелку в прежнем положении, а заряд пролежит под тягой до обхода. Тогда у водокачки будут висеть люди, которые сегодня вышли на смену.
Я приподнялся на локтях, готовый спускаться к переводу. Снимать заряд полагалось мне: Фрол должен уйти живым. Пока тяга стоит и дежурный не повернул обратно, я ещё могу тронуть взрыватель. После первого движения — только руки убрать.
Последняя колёсная пара прошла столбик.
Вагон прополз ещё полметра, может, меньше, и встал. Буфера отозвались по всему составу коротким железным перестуком.
Паровоз выпустил пар и отцепился.
Перевод был свободен.
Я опустился обратно в бурьян и вытер лицо рукавом. Ладонь тряслась, и это была не болезнь.
Дежурный пошёл возвращать стрелку.
Он снял замок, взялся за рычаг и потянул на себя. Механизм внутри перевода двинулся, тяга пошла назад — и выбрала последнее.
Хлопок пришёл снизу.
Не грохот, как я себе представлял, а короткий тугой удар от щебня, будто под насыпью лопнуло что-то большое. Меня подбросило на локтях, уши забило ватой. Кусок щебня просвистел над головой и упал в бурьян за спиной. Архип вжался в землю, прикрыв затылок ладонями.
Остряк вывернуло наружу с длинным лязгом. Рамный рельс повело дугой, и в свете фонарей я увидел, как между ним и остряком встал чёрный кривой просвет, которого там быть не должно.
Молотком это уже не выправишь. Тут менять кусок перевода.
Состав остался в тупике. Выход на основной путь закрылся, и рампу закрыло тоже — этими же семнадцатью единицами, которые немцы сами туда и загнали.
Дежурного, стоявшего в двух шагах, швырнуло на щебень. Он поднялся на колени, зажимая лицо ладонью, попытался встать и снова рухнул. Кричал уже лёжа — тонко, захлёбываясь, а я не разобрал ни слова: в ушах стоял звон, как после угольного склада в Гродно.
Дальше пошло быстрее, чем я успевал думать.
У рампы кто-то свистел. Немцы бежали к переводу, и по путям заметались фонари. Один солдат, потеряв в темноте направление, побежал прямо на наш бугор, споткнулся о шпальный обрубок, выругался и повернул обратно.
«Уходим. Сейчас».
И в эту секунду наверху, на площадке водокачки, вспыхнул прожектор.
Те двое, что днём затащили туда узел и фонарь, дождались своего часа. Луч упал на насыпь и пошёл по щебню, по путям, по бурьяну — медленно, вдумчиво, останавливаясь на каждой кочке.
Потом началась стрельба.
Немцы били вслепую, в темноту, туда, где им мерещилось. Винтовочные хлопки мешались с трескотнёй пистолетов-пулемётов, пули шли в металл и рикошетили от рельсов с тем поганым визгом, от которого хочется врасти в землю по самые уши. Кто-то — по голосу офицер — орал, чтобы прекратили и слушали.
Его никто не слушал.
Одна пуля вошла в бурьян в полуметре от моей головы, и я услышал, как срезало стебель.
Архип рядом шевельнулся.
Я повернул голову и проследил за его взглядом.
Луч уходил вдоль насыпи к зольному отвалу.
А Фрол был ещё там. Я поймал его в бинокль: он шёл по канаве низом, на четвереньках, и шёл медленно, тяжело, переставляя руку за рукой, как переставляет человек, у которого кончилось всё, кроме упрямства. До отвала ему оставалось шагов двадцать. Луч дошёл бы туда раньше.