Архип не колебался ни доли секунды.
Он поднял винтовку, лёг щекой на приклад и выстрелил дважды.
Наверху закричали. Луч мотнуло вбок, он погас, и больше его не зажигали. На площадке началась беготня, что-то тяжёлое покатилось по железу.
Я лежал и понимал, во что нам это встало.
«Вдоль линии никто и никогда» — это я придумал. «Не стрелять, пока не отойдём» — тоже я, и говорил это в яме, при них обоих. Архип нарушил приказ молча, в ту секунду, когда луч уже шёл к Фролу и выбирать было поздно.
Он купил Фролу двадцать шагов и заплатил за них тем, что немцы теперь знали направление.
Внимание переключилось мгновенно. Стрельба по путям стихла, стволы развернулись к водокачке. С бронедрезины, стоявшей на соседнем пути, ударил пулемёт: пули пошли по перилам площадки, высекая искры.
Архип лежал не шевелясь, вжавшись в землю, и ждал, пока огонь встанет намертво в той стороне.
Только пулемётчик на дрезине оказался башковитым.
Я слышал, как ему кричали с путей — про башню, про верх, про то, что бьют сверху. А он огрызнулся коротко, одним словом, и повёл ствол ниже и правее. По кустам. По бурьяну. По бугру.
Так, навскидку. Проверить.
И попал.
Архип дёрнулся всем телом. Очередь прошла по склону, взрывая глину, и одна пуля нашла его — вспорола левое плечо, вскрыв мясо до кости.
— Архип!
Я пополз к нему, но он уже поднимался.
Лицо у него было белое, как мел, и он не издал ни звука. Левая рука повисла плетью, из-под лохмотьев телогрейки пошло тёмное. Он перехватил винтовку правой, подтянул её к боку и пошёл вниз, к канаве.
Фрола он нашёл там, где я его потерял из виду. Старик замер, услышав выстрелы, и лежал, вжавшись между кочек, потому что так и было условлено: шумит и решает кто-то другой.
Архип забросил винтовку за спину, здоровой рукой взял его за воротник мокрой телогрейки и потащил.
Я шёл за ними низом, вдоль насыпи, и видел, как Архипа ведёт в сторону. На ровном месте он дважды цеплял носком землю, каждый раз рывком ставил себя обратно и тащил дальше. Левая рука болталась, кровь стекала с пальцев и оставляла на глине тёмные капли.
К трубе сходились две канавы. Наша тянулась вдоль насыпи, вторая шла от дежурки, огибала угольную кучу и вливалась в первую под острым углом.
На этом стыке кочегара я и нашёл ногами.
Я споткнулся о что-то мягкое на дне канавы и едва не полетел через голову. Успел упереться ладонями в глину.
Внизу, в вонючей луже, лежал человек и хватал ртом воздух.
Я узнал его раньше, чем разглядел: обритая голова, тёмные пятна мазута в порах на руках, которые уже ничем не отмоешь.
Он выбрался, как мы и разбирали на земляном полу в сарае. Наверху, шагах в тридцати, я разглядел проём в стене дежурки — низкий, у самой земли, в оконном заколоте. Нижняя доска. Та самая, рассохшаяся, с одним расшатанным гвоздём и вторым, снятым перед сменой. За ней была угольная куча, а за кучей — этот откос.
Он скатился по нему до самого дна и лежал теперь, набирая воздух и глядя вверх пустыми глазами.
— Вставай, — прохрипел я, взяв его за шиворот. — Вставай.
Он поднялся и качнулся так, что я едва удержал его от нового падения. По лицу было видно: человек ещё в комнате, а не здесь.
Я развернул его за плечи в сторону трубы.
— К трубе. Бегом. Не оборачиваться.
Он побежал — неловко, путая ноги, как бегает человек, который всю жизнь стоял у топки и ни разу не бегал от пуль.
У водопропускной трубы собрались все.
Гена был уже там — пришёл раньше нас, по канаве, как и договорено. Первое, что я увидел: моток провода у него за пазухой, топорщащийся под телогрейкой.
— Снял? — спросил я.
— Обе клипсы. И смотал. — Он говорил быстро, глотая концы слов. — Провод при мне. Подписи не оставил.
Архип стоял у входа в трубу с винтовкой в правой руке и смотрел назад, на насыпь. Гена уже перетянул ему плечо поверх телогрейки собственным ремнём. Кровь всё равно шла, пропитывая ткань чёрным, и старик на это внимания не обращал.
Фрол сидел на корточках, привалившись спиной к бетону, и дышал так, что слышно было за три шага. Мешок висел у него на груди, пустой и плоский.
— Уходим, — сказал я.
Четыреста шагов. Я мерил их сам, две ночи назад, лёжа на бугре, и запоминал, где на этих четырёхстах человека видно, а где нет.
Теперь их надо было пройти под фонарями.
Мы побежали.
Земля под ногами шла мягкая, раскисшая; сапоги проваливались, скользили на мокрой траве, и каждый шаг забирал вдвое больше, чем должен. За спиной свистели, орали, где-то заходились собаки.