Потом сзади ударил мотор.
Дрезина пошла по линии, забирая вправо, и с неё снова заработал пулемёт. Очереди ложились по низине веером, вслепую, наугад: земля вставала фонтанами, комья и щебёнка били по спинам и по ногам.
Мне было плохо.
Лёгкие горели. Кашель поднялся от самого низа и пошёл наружу, и я его выпустил на выдохе, коротко, в рукав, потому что задавить его сейчас означало встать. Я загнал за щёку остаток коры и жевал на бегу; горький сок обжигал глотку и держал меня в сознании лучше всякой воды.
Воздуха не хватало. Я хватал его ртом порциями, и он не шёл в грудь — упирался где-то на середине и возвращался обратно. Перед глазами поплыли тёмные круги, и я бежал уже почти вслепую, держась за спину Гены впереди.
Считал шаги. Сто. Двести.
На двухстах пятидесяти упал Фрол.
Он рухнул в кочки лицом вниз и прижался к земле, будто хотел в неё войти.
— Стас… — прохрипел он, когда я упал рядом. — Я не…
Дальше он не сказал.
Договаривать было незачем. Я взял его за рукав, Гена подхватил с другого бока, и мы поволокли старика по земле — нести на руках сил уже не было ни у кого. Он бормотал что-то бессвязное, короткое, злое, и мешок бился у него под грудью.
Архип шёл сзади, оборачивался и что-то кричал нам в спину — я слышал голос, но слов не разбирал.
Пули шли слева и сзади, и каждая из них была на всех.
Небо у горизонта посерело.
Я поймал это краем глаза на бегу и понял то, что и так знал: подача была в три двадцать, взрыв — около четырёх, а в эту пору светает быстро. Если мы не уйдём под воду до света, нас снимут сверху. «Рама» пройдёт над болотом, и всё, что мы тут сделали, кончится тем, что за нами придут по прямой.
До канавы оставалось шагов пятьдесят.
Мы их прошли.
Скатились вниз, в глину, и каждый первым делом оглянулся — посчитать. Пятеро. Все.
Гена сплюнул грязь и просипел:
— Двести шагов, братцы. Дотянем.
И мы тянули.
Ползли, утопая в жиже, продираясь сквозь камыш. Ступни засасывало так, что вытягивать приходилось руками, и мышцы сводило судорогой от бедра до пятки.
Один раз я обернулся и поднял бинокль.
Дрезина стояла на насыпи. Пулемёт с неё поливал предболотный кустарник длинными, но пули уже не доставали: между нами легла низина, и они шли выше. Спускаться с насыпи в темноту немцы не стали. Ждали рассвета.
Рассвета ждали и мы. Только нам к нему нужно было исчезнуть.
Бинокль я утопил там же, в камышах, вдавив каблуком в ил. Тащить в болото чужую вещь с чужими цифрами на кольце — это тащить за собой ещё одну подпись.
Вода приняла нас чёрная и тяжёлая.
Сначала по пояс, потом по грудь. Она забирала последнее: делала ноги чужими, тянула вниз, гасила всякое движение. Мы шли, растянувшись гуськом, и Архип шёл рядом со мной. От его плеча по воде расплывалось тёмное облако и уходило назад, к камышам.
Он ни разу не сбавил шаг и ни разу не пожаловался. Лицо у него было такое же серое, как эта вода.
Кочегар начал захлёбываться на середине.
Он не умел так ходить. Он сбивался, останавливался, задирал подбородок и хватал воздух судорожно, как хватают его перед тем, как уйти под воду совсем. Я подгрёб к нему, взял за шиворот и потащил.
И тут меня достало.
В горле поднялось горячее, и я сплюнул в воду, и в темноте это было просто чёрным. Я знал, какое оно на самом деле. Второй раз — тоже. Оно набиралось снова, быстрее, чем я успевал избавляться.
«Пойдёт кровь — ты больше не командуешь. И кто ведёт вместо тебя — назови сам и вслух».
Она сказала это при двух стариках, у выхода с острова, глядя мне в подбородок. И я тогда назвал, чтобы слышали оба.
Я развернулся к Архипу.
— Кровь пошла, — сказал я. Голос вышел чужой, с сипом. — Веди через воду и до гривы. Как договорено.
Он посмотрел на меня одну секунду.
— Веду, — сказал он и забрал левее, туда, где под ногами держало.
Гена подхватил его под здоровый бок. Архип один раз дёрнулся, собираясь сбросить руку, потом оставил. Шёл он сам, дорогу выбирал сам, только часть его веса теперь нёс другой человек.
И на этом мне стало легче — не в груди, там уже ничего не могло стать легче. Просто одной ношей меньше, а ноша к тому часу была лишняя.
Кочегара я не отпустил. Я тащил его за шиворот и понимал, что ещё немного — и пойду ко дну сам, и тогда он пойдёт следом, а Архип с одной рукой не вытащит нас обоих.
Я держался на том, что если встану я, встанут все.
Сухая гряда вынырнула из тумана. Это была условленная граница: дальше своих Зыкову выводить запрещалось.