— И ещё. Если кашель поднимется, Зыков отменяет засаду без моего согласия. Это условие я произнёс сам, чтобы потом не притворяться, будто его не было.
Мы сидели и ждали. Через час Антось поднял руку.
— Идут, — выдохнул он. — Собака идёт первой!
Я прислушался, но ничего не услышал. Подумал: мол, может, ему показалось? Но нет. Вскоре послышался лёгкий шелест и негромкий рык.
Антось тут же ушёл в темноту. Гена показал рукой: мол, движение где-то левее, у края мочажины, где тропа сужалась и кусты подступали вплотную… и тут мимо прошла собака. Я услышал её дыхание и шорох поводка по траве. Проводник шёл за ней метрах в пятнадцати, а то и больше.
Звук, который издала собака, был коротким и тихим. Выдох, даже… как будто ей выбили воздух из лёгких, и она не успела ничего, только выпустить его. Поводок дёрнулся, натянулся и ослаб.
Дальше была очередь проводника. Я слышал, как он остановился — поводок ослаб, собака не подавала голоса, и человек замер, не понимая, что случилось. Он стоял секунды три, может, четыре, и этого хватило.
Зыков убил его быстро… и потащил тело к нам, в кусты.
Фонари показались раньше, чем я успел различить следующие шаги. Немцы шли следом за собакой и проводником. Старший — силезец — держался шагах в тридцати позади проводника; за ним, с промежутками, ещё двое. За последним, почти вплотную, двигалась четвёртая тень — без фонаря.
Старший дошёл до Славы и исчез — будто провалился в мох. Коротко хрустнула ветка, немец дёрнулся, но Слава уже прижал его лицом к земле и завернул руку за спину.
Я не поднялся. Лежал на второй стороне тропы с вальтером на мху и держал в прицеле последнюю тень, шедшую без фонаря. Моя работа начиналась там, где наш счёт не сходился.
Второго взял Гена. Быстро, без шума — обхватил сзади, прижал, и тот обмяк, может, от удара, может, от страха.
Третий, похоже, заметил, как Ефремов поднялся ему навстречу. Бросил фонарь, шарахнулся влево — туда, где Гена держал второго, — и с ходу полез через кусты. Ефремов метнулся ему наперерез, ветки затрещали, а потом один за другим прозвучали два хлопка.
— Ушёл? — я приподнялся, всматриваясь в темноту.
— Ушёл, — отозвался из кустов Ефремов. — По мне стрелял, но промазал. Я в ответ палить не стал. Его двух хлопков и так хватило — сейчас за полболота услышат.
— Плохо, — я повернулся к Антосю, который уже вернулся от мочажины. — Если выберется к своим, поднимет тревогу. Отсюда до их базы сколько?
— По сухому ходу около часа. Если в темноте тропу не потеряет.
— Значит, работаем быстро. Потом уходим.
Ефремов выбрался на тропу, прижимая ладонь к рассечённой веткой щеке. Мотнул головой и зло сплюнул под ноги.
Слава стянул старшему руки его же ремнём, затолкал в рот свёрнутый рукав и уложил лицом в мох.
Зыков появился рядом ровно в тот момент, когда Гена обо что-то споткнулся. Послышалось человеческое поскуливание, и Гена, матерясь, схватил с земли немецкий фонарь и посветил туда, где была «преграда».
В темноте, в грязи, прямо на животе и с руками на затылке лежал человек.
— Не стреляйте, — просипел он по-русски. — Я не с ними! Меня заставили!
Я подошёл, присел рядом, вгляделся в лицо, которое подсвечивал Гена.
— Кто ты?
— Сам я из Кукуевки. Жена с дочкой там. А мельница у меня возле Бойска, на ручье.
— Почему ты с ними?
— Они утром на мельницу пришли, — он не убирал руки с затылка и всё сильнее вдавливал пальцы в волосы. — Сказали: либо ведёшь, либо расстрел на месте… а у меня жена… и дочка…
— Бойск далеко?
— Хутор в паре километров отсюда. Мельница на ручье, за околицей.
— Ты знал про тропу?
— Знал. Я её сам чистил! От корней, от валежника, чтоб по ней ходили.
— Зачем?
— Она в обход идёт! — мельник наконец оторвал одну руку от затылка и махнул куда-то в сторону камышей. — Мимо Кукуевки, через топь. Я хотел, чтоб они здесь ходили, а не через деревню. Чтоб не топтали огороды! Чтоб не заглядывали в окна! Чтобы они ушли…
Убить его было проще всего. И хуже всего.
«Прибить? За то, что пытался увести немцев от своей деревни?»
Пойдёт с нами. На острове разберёмся.
— Вставай, — я ухватил его за рукав. — Пойдёшь с нами.
Он убрал руки, упёрся в грязь и начал медленно подниматься. Пальцы скользили по мокрому мху, плечи он втянул и всё время косился на мои руки.
За спиной коротко завозились. Старший каким-то образом вытащил из рукава плоский нож, резанул по мокрому ремню и поднялся на колено. Кляп выпал в грязь. Слава дёрнул его назад и полоснул ножом по горлу раньше, чем тот успел набрать воздух. Немец захрипел, забил сапогами по мху и через несколько секунд обмяк. Второй так и не пришёл в себя. Гена присел возле него, приложил пальцы к шее, потом поднял на меня глаза и покачал головой.