— Погоди, — Зыков наклонился к карте. — Они что, вслепую пойдут?
— Нет. Они пойдут по кольям, которые сами поставили. По разметке, которую к утру должен был принять убитый унтер. Колья ведут по сухой гриве, а потом должны вывести на «сухое» дно карьера. Если колы стоят как есть — первая цепь доходит до конца гривы и разворачивается на карьер, который по их бумаге сухой.
— А если колы переставить?
— Если переставить — цепь уходит правее, в карьер раньше, чем планировалось. И не по сухому дну, а по топи. Там, где почва рыскает под ногами и каждый шаг уходит по колено.
Зыков молча свернул карту и затолкал её за пазуху.
— Значит, до выхода цепей.
— До выхода цепей. Последние пикеты разворачиваем с гривы в залитые выработки. Делаем это по их же почерку: та же глубина забивки, тот же наклон, та же тряпка узлом наружу, номера подряд. Чтобы проверяющий, если придёт, не отличил.
— А кто проверяющий? — Зыков кивнул на бумаги. — Подписан-то мёртвый.
— Мёртвый. Значит, принять разметку в назначенный час некому. Либо они потеряют время на замену, либо пошлют людей по тому, что уже стоит. Оба исхода нам подходят.
Я повернулся к мельнику. Тот сидел у еловой лапы, подтянув колени, и не отрывал глаз от планшета.
Я поманил его двумя пальцами.
— Поди сюда.
Он поднялся, посмотрел на меня с явным испугом на лице, но всё-таки подошёл и остановился в двух шагах от плахи.
Я взял его за правую руку и повернул ладонью вверх. Мозоли лежали не там, где им полагалось бы у мельника: не на основаниях пальцев, а поперёк, роговые, жёлтые, глубокие.
— Ты ж говорил, что ты мельник, — сказал я, не отпуская его руку. — А мозоли у тебя… как у того, кто в земле роется.
— И мельник тоже, — он не дёрнулся. — Я уже лет десять при лесничестве состою. При Козловском, при старом: колышки вбивал, делянки размечал, просеки чистил.
Я отпустил его руку и посмотрел на его сапоги. Подкованные, с высоким каблуком, стоптанные неровно — левый сильнее. Такие следы мы видели на тропе. Язэп — так его, оказывается, звали, — стоял и ждал, пока я закончу его щупать.
— Выверни карманы.
Он вывернул, но внутри ничего интересного не было. Так, крошки от табака, обрывок какой-то бечёвки, огниво, кусок бересты с карандашной отметкой — наверно, его собственной, и сухарь немецкой выпечки, надкушенный.
— Когда последний раз ел?
Он покосился на надкушенный сухарь.
— Вечером. Покормили…
— И чем у нас нынче враг кормит? — я сощурился и уставился в его лицо. — М?
— Да как всех. — Он пожал плечами и сразу втянул голову, словно ждал удара. — Кофе дали, суп из общего котелка. Немцы, которые были со мной… они другие. Не такие, как…
Он оборвал себя и сжал вывернутые карманы в кулаках. Кормили его не из доброты. Без местного проводника промерщики на первой же мочажине теряли и темп, и дорогу.
— Тут против сорок второго пометка. — Я развернул к нему лист. — Что там было?
Язэп всмотрелся в графу, помолчал и отвёл глаза.
— Корень под мхом. Кол не лез. Я проволокой верх обмотал и загнал глубже, чтоб не вылетел. Командир ругался, но кол стоял крепко, и он отстал.
— Зачем проволока, а не тряпка?
— Тряпка на мокром месте гниёт за два дня. Проволока — нет. Я думал, не скоро тут будем, хотел, чтоб держался.
— А сколько их всего? Кольев?
— Сорок три. Сорок первый, второй и третий поставили вчера вечером.
— Сколько человек было в вашей группе?
Язэп загнул на ладони пять грязных пальцев.
— Старший — обычно унтер, двое солдат-промерщиков, проводник с собакой и я. Проводник тоже солдат, только на промере идёт впереди. Собака немецкая. Без команды не бросается, но чужого почует — подаст голос.
Пять. Теперь ночной счёт сходился: четверо немцев и местный, которого Антось не разглядел.
— Эту карту узнаёшь? — я развернул к нему немецкую кальку.
Язэп придвинулся, но руками бумагу не тронул. Провёл ногтем над контуром выработок, потом перенёс палец на нашу карту.
— Старая, довоенная. Отец при лесничестве состоял, я с ним делянки размечал. Только тут неправда: карьер после тридцать пятого залило. Твёрдый край идёт левее, до трёх ольх. Правее вода местами по грудь, а под нею резаный торф — ноге не за что зацепиться.