Там был список из тринадцати строк, с пометками: возраст, адрес, родство. Юзик читал знакомые фамилии, видел адреса и понимал, о ком речь… Петрович — первый путеец, Богатырёв — второй, Бронислав — третий. Жена Петровича и их двое детей. Мать Богатырёва, сестра. Свояк Бронислава, жена свояка, малец…
Но среди них были ещё две, которых он не ожидал увидеть: его мать и его сестра.
Юзик поднял глаза на человека в плаще.
— Вижу, что мне удалось освежить тебе память. — Человек провёл ногтем по двенадцатой строке. — Понимаешь, в чём дело, Барташ… три дома в Гродно, в которых жили семьи твоих друзей, опустели в одну ночь. Среди ушедших — двое твоих родных…
— Я не…
— Подожди, — улыбка на лице «человека» стала ещё шире, но он всё так же улыбался только одной стороной. — Подумай перед тем, как ответить. И услышь меня, — он наклонил голову набок. — Мы знаем, в какую ночь они пропали. Мы знаем, чьи они родственники, и мы лишь хотим узнать, куда они ушли. Всё, нам больше ничего не нужно.
Юзик молчал. Он смотрел на фамилию матери и думал, что вот так, значит, и бывает: тебя не бьют, не пытают, не кричат. Тебе просто показывают список, в котором твоя мать — двенадцатая строка, и всё.
— Третьего путейца мы уже взяли, — продолжил человек. — Он даёт показания, но, к сожалению, знает он немного. Он не знает, кто увёл твоих людей… А ты явно знаешь, Юзик. — Имя он выговорил хуже, чем фамилию до этого. — А ты знаешь, кто это сделал, потому что всё видел. Всё!
— Кого? Кого я видел⁈ — голос Юзика дрогнул.
— Женщину, которая увела их из города, проводницу.
Юзик молчал. Человек подождал, потом наклонился ближе.
— Ты не предашь их, понимаешь? Я хочу, чтобы ты спас свою маму и свою сестру…
— Они…
— Ты не подумай обо мне ничего плохого. Я не солдат. В этом списке — те, кого расстреляют. — Он откинулся на стуле. — Но я могу убрать оттуда фамилии твоих родственников. Понимаешь? Они вообще не должны были быть в нём.
— Но… они там…
— Они в нём потому, что живут в одном дворе с теми, кто ушёл. Мы уберём их фамилии, я даю тебе своё слово! Прямо сейчас! Мне несложно! Но мне нужно имя проводника, или приметы, или направление, куда она увела людей.
Он достал карандаш и положил рядом со списком, остриём к Юзику.
— Подумай.
Юзик взял карандаш. В левой ладони ещё лежало надкусанное печенье, и теперь он крошил его большим пальцем, сам того не замечая. Крошки липли к потной коже, забивались под ногти. Карандаш он подержал над списком, потом положил поперёк двенадцатой и тринадцатой строк.
— Тёмный платок, — он сжал печенье, и оно хрустнуло в кулаке. — Повязан низко. Лет двадцать пять. Может, чуть меньше… Говор местный, только не городской. Деревенский.
Человек в плаще накрыл пальцем фамилию матери.
— Что-нибудь ещё?
— Она букву «о» тянет, — Юзик разжал ладонь. На коже осталась жирная сладкая каша. — Словно из-под Скиделя.
За дверью прошли двое. Один задел сапогом косяк; посыпалась известка. Юзик дёрнулся на звук и посмотрел на карандаш, лежавший поперёк двух фамилий.
— Направление? — человек повернул карандаш остриём к себе. — Дай мне направление, Юзик.
Тот провёл ладонью по штанине, оставив на сукне светлые крошки, и только тогда поднял глаза.
— Она повела людей огородами, на восток, к воде.
Человек заулыбался ещё шире, даже вторая половина лица растянулась в ухмылке, а затем он записал информацию на листок. После этого вычеркнул две фамилии из списка — мать и сестру Юзика — и положил перед ним вторую бумагу.
— Это свидетельство. — Он прижал бумагу двумя пальцами к столу. — Ты записан как свидетель. Сотрудничество добровольное. Если спросят… ну, скажи, что ты ничего не знаешь, ничего не подписывал. Эта бумага для нас, а не для тебя.
Он встал, застегнул плащ и вышел. Печь ещё топилась, печенье лежало на столе, и Юзик Барташ сидел один, смотрел на огонь и думал о том, что женщина в тёмном платке, которая ведёт девять душ за Чёрную топь, ещё не знает, что её теперь знает общий враг…
А за Чёрной топью, в это же самое утро, человек по имени Стас уводил от немецких кольев старого сапёра и шестнадцатилетнего пацана.
С гривы мы ушли по зарубкам Язэпа. Лай держался слева, за новой линией пикетов, и становился всё гуще: к первой собаке добавлялись голоса людей, бряцанье железа, короткие команды.
— Третья, — Фрол коснулся ладонью ольхи с тремя свежими резами. — Дальше корень. За ним вода по колено.
Он считал зарубки и первым ставил ногу туда, где держало. Старик вычерпал себя под стрелкой, потом в бегстве, потом у кольев, а всё равно вёл. Потому что эту дорогу сейчас помнил лучше меня.