Колонна снова двинулась. Зыков шёл впереди и нащупывал кочки носком сапога. Иногда мох держал, иногда нога уходила по щиколотку, и тогда старшина смещался туда, где под ряской темнели корни.
За ним тянули Архипа. Потом шла лежанка Кузьмина: Фрол и Гена на верёвках, Даша у правого края. Она то и дело наклонялась, поправляла шинель и придерживала голову, когда жерди задевали корягу. Я держался сбоку, с жердью, и показывал Фролу повороты. Хомутов шагал позади меня; Костя не убирал ладони с его локтя. Носилки Ерёмина замыкали эту часть колонны.
Туман понемногу рассеивался, и сквозь него проступали очертания старой просеки — полоса вырубленных стволов, давно поваленных и заросших мхом. Там, где просека уходила в воду, кочки кончались, и начиналась настоящая топь: ряска, тёмная вода, в которой не видно дна.
— Здесь мелко, — сказал я, останавливаясь у края просеки. — Но всё равно смотри под ноги!
Фрол кивнул, не отрывая взгляда от лежанки. Вскоре мы вошли в воду. Сначала по щиколотку, потом по колено, потом вода поднялась выше, и я почувствовал, как сапоги тяжелеют, как тянет вниз каждый шаг.
Но самое главное — лежанка держалась. Она не тонула, но и не скользила настолько легко, насколько бы хотелось. На середине топи, там, где вода стояла выше колен, а ряска липла к сапогам, Хомутов вдруг остановился. Он отпустил верёвку и привалился к тонкому стволу ольхи, который едва держал его вес.
— Не могу, — прохрипел он. — Ноги…
Я обернулся и увидел, что Даша уже была рядом, поддерживала его под локоть.
— Ещё немного, — сказала она спокойно, будто это была не топь, а обычная дорога, и Хомутов просто устал после долгого перехода. — До той кочки! Видишь? Она всего в трёх шагах! Ты там сможешь сесть… отдохнуть!
Он посмотрел туда, куда она показывала, на тёмную кочку, выступающую из ряски, как остров, кивнул и пошёл.
До сухой полосы вдоль старого русла добрались уже на упрямстве. Здесь земля поднялась над водой на ладонь, корни переплелись под мхом, и носилки можно было опустить, не окунув края в жижу.
Фрол положил тягу, сел рядом с Кузьминым и уткнулся лбом в колени. Гена растирал плечо, на котором верёвка продавила телогрейку до красной полосы. Хомутов опустился прямо там, где стоял, и вытянул перед собой ноги.
Даша прошла мимо Кузьмина к третьим носилкам. Ерёмин лежал всё так же тихо, только рот приоткрылся, а грудь под шинелью поднималась через раз.
— Костя, голову держи, — она разорвала ворот гимнастёрки и подсунула ладонь под затылок. — Ровно. Вот так.
Костя опустился в мох. Даша очистила Ерёмину рот уголком тряпки, выдвинула челюсть и наклонилась ухом к губам. Один вдох пришёл — слабый, тёплый. Следующего пришлось ждать.
Я стоял в двух шагах и считал вместе с ней.
Десять.
Пятнадцать.
Даша прижала пальцы к шее, передвинула, прижала снова. Потом начала растирать ему грудь обеими ладонями, будто могла вытянуть из человека ещё один вдох силой.
— Даш, — я опустился рядом и взял её за запястье. — Всё.
Она выдернула руку и ещё раз наклонилась к его лицу. Костя держал голову Ерёмина, смотрел на Дашу и даже не моргал.
Я дал ей досчитать самой. До двадцати. До тридцати.
Только тогда она выпрямилась и накрыла Ерёмину лицо краем шинели.
— Несём дальше, — я поднялся, опираясь на жердь, и указал бойцам на носилки. — До срубов вместе со всеми. Меняетесь на каждой кочке.
Даша уже была возле Кузьмина. Его трясло сильнее прежнего, зубы стучали, из горла выходило невнятное бормотание. Она приложила ладонь ко лбу, поправила мешок под головой.
— Жар растёт, — она достала часы из-под гимнастёрки, глянула на стрелки. — Полдесятого. К полудню выйдем к срубам, если русло дальше держит. Там печка и сухие нары.
— Русло держит до двух старых ольх, — я показал вперёд. — Потом правее, через воду. Дойдём.
Даша поймала меня за запястье раньше, чем я успел поднять жердь. Пальцы легли на пульс. Она считала, глядя не на часы, а мне в лицо.
— Сто двадцать восемь, — её большой палец сильнее прижал вену. — Гена идёт возле тебя. В воду один не лезешь.
— Гена занят Кузьминым.
— На воде его сменит Ефремов, — Даша отпустила руку и сама подозвала бойца движением подбородка. — До острова Стаса видишь перед собой. Закачается — сажаешь на носилки, чьё бы место там ни пришлось освободить.
Ефремов перехватил тягу у Гены. Тот подошёл ко мне, поправляя автомат на груди.
— Слышал, командир. Теперь попробуй потеряйся.
— Мечтай.
Мы снова двинулись. На сухом русле Хомутов шёл сам, тяжело переставляя ноги и опираясь на жердь. Когда земля оборвалась и вода поднялась выше колен, Костя подхватил его под руку, а второй боец пошёл с другого бока. Ерёмина несли следом. Мокрая шинель закрывала лицо; вода лизала нижние концы носилок, но до тела не доставала.