Она достала ещё один свёрток с сухофруктами:
– Съешь. Тебе нужно восстановить силы. Ты показала больше, чем я ожидала. И подняла больше вопросов, чем я готова была встретить…
До глубокой ночи они оставались на берегу ручья. Юнлин заставляла Аню работать то с огнем, то с водой - по отдельности, давая время привыкнуть к каждой стихии. Сама же хозяйка демонстрировала поистине удивительные вещи - огонь и вода в её опытных руках переплетались, не вредя друг другу, создавая в воздухе причудливые танцующие узоры. Иногда стихии начинали шалить, словно игривые котята: то огонь испарял воду, превращая её в радужное облачко пара, то вода озорно тушила огненный хвост, вызывая шипение и клубы дыма.
В свою комнату Аня вернулась, когда над горами забрезжил рассвет. Усталость наполняла тело приятной тяжестью, а в голове царил удивительный покой, несмотря на все события этой необычной ночи. Метка на ладони едва светилась, новые линии уже не выделялись ярким сиянием, а стали частью общего узора, словно всегда были там. Подойдя к окну, девушка рассеянно потёрла ладонь. Теперь она смотрела на мир другими глазами - там, где раньше она видела просто воду, теперь ощущалась живая сущность, в языках пламени угадывался характер, а в предрассветном воздухе слышалась музыка стихий. Первые лучи солнца окрасили горные вершины в нежно-розовый цвет, и Аня вдруг поймала себя на мысли, что даже этот свет теперь воспринимается иначе - как ещё одно проявление великого танца стихий.
Её взгляд упал на рюкзак, под которым всё ещё была спрятана книга, подаренная Эндаром. Но усталость была слишком сильной - чтение могло подождать до следующего дня. Сейчас хотелось только упасть на кровать и позволить сну унести её в мир грёз, которые, она была уверена, будут наполнены танцующими огнями и поющей водой.
Глава 11
***
– Анютка, подкинь в печку поленце.
Голос бабушки вырвал Аню из раздумий. Она встрепенулась и отвернулась от окна, за которым переливался всеми оттенками синего Байкал. Девочка любила сидеть на широком подоконнике, подложив под себя вышитую подушку, и часами наблюдать за переменчивой гладью священного озера. Пятнадцать лет уже исполнилось, а привычка осталась с детства.
– Хорошо, бабуль, – откликнулась Аня и направилась в сени, где хранились аккуратно сложенные поленья.
Половицы приятно холодили босые ноги, поскрипывая под каждым шагом, словно напевая древнюю колыбельную. Девочка выбрала полено посуше, с золотистыми прожилками смолы, и вернулась в комнату. Открыв чёрную чугунную дверцу сбоку печи, она ловко затолкала дрова внутрь, где уже плясало пламя, и только собралась закрыть заслонку, как её снова окликнула бабушка.
– И можжевеловый пучок кинь тудой, огонёк порадовать надобно.
– Он же не живой, как он радоваться может, ба? – удивлённо спросила Аня, хотя заранее знала, что услышит в ответ.
– Как не живой? Ишо какой живой! — воскликнула старушка, на мгновение замерев с вязанием в руках. Затем спицы снова замелькали в её морщинистых пальцах, будто серебряные рыбки в воде. – Коль в хмурном настроении, хулюганить начинат. То дымом пустит, то трещать станет не ко времени.
Девочка только улыбнулась – спорить не имело смысла. Бабушка всему вокруг приписывала характер и душу: воде в колодце, ветру за окном, старой яблоне в саду. Взяв из плетёной корзинки у печи сухой можжевеловый пучок, пахнущий смолой и лесом, Аня бросила его в огонь. На мгновение ей послышался тихий, переливчатый смех, будто колокольчики зазвенели, но тут же стих.
– Почудится же всякое, – пробормотала она, закрывая дверцу печи с глухим лязгом металла о металл.
***
Сон-воспоминание померк, растворяясь в калейдоскопе разрозненных видений: бабушкино лицо с печальной улыбкой, тронутое морщинами; золотистые руны, извивающиеся словно живые существа, пульсирующие в такт невидимому сердцебиению; огненные змеи, чьи алые тела сплетались с прозрачными водяными потоками в причудливом танце стихий. И сквозь всё это — голос, древний и глубокий, как сама земля под священными водами Байкала. Голос говорил на незнакомом языке, где каждое слово звенело заклинанием, отдаваясь эхом в самых потаённых уголках сознания.
Проснулась она от настойчивого стука в дверь – ритмичного, но нетерпеливого. Комната была залита полуденным светом, пробивающимся сквозь тонкие занавески и рисующим на деревянном полу причудливые узоры. В воздухе танцевали золотистые пылинки. Аня с трудом разлепила отяжелевшие веки, чувствуя, как ноет каждая мышца – не просто усталость, а глубокая, пронизывающая боль, словно вчера она разгружала вагоны или карабкалась по горным кручам Прибайкалья.