Я никогда не имела дела с такими штуками: дома у нас был только небольшой ларь, устроенный прямо в форточке. По зиме туда складывали вареники.
— Не знаю, — растерялась я. — А куда лучше?
— На веранду тепло от дома выходит. Вот, думаю, где-нибудь здесь?
Я не возражала. Ящик Дима приладил к крыльцу, чуть в стороне от дорожки: и биться об него на пути не будешь, и бежать от двери недалеко. Ещё Дима показал мне, как отпереть его и запереть — чтобы не залезли мыши или зверьё из леса. Рычаги были тугие, и я пока плохо представляла, как буду справляться с ними по морозу; зато рукоятка была заботливо сделана деревянной, чтобы не жгла руки.
— Я вам там дров наколол. Привезли-то хорошие, сухая берёза, но целыми чурбанами, а вам-то зачем с ними возиться?
Стыдно признаться, но я пока даже не заглядывала в дровяной сарай — только в самом начале, когда мне показывала его Зоя Игнатьевна. Что там были за дрова и какие они вообще бывают, я не имела ни малейшего представления; пока мне хватало тех, что стояли в вёдрах в прихожей.
И колоть дрова я, конечно, не умела, так что моя «возня» с ними была бы больше похожа на цирковое представление. Хотя справилась бы в итоге, конечно.
— Порубленное отдельно сложил, — невозмутимо продолжал Дима.
Я уже хотела благодарить и спрашивать, сколько должна денег, но он снова перебил мысль:
— Держите.
Я послушно взяла — не сразу поняла даже, что именно мне сунули в руки. Это оказался свёрнутый в кольцо шланг, перевязанный бинтом.
Дима потоптался у крыльца.
— Зайду?
Я посторонилась. В проходе хвост косы коварно потянулся к гостю с намерением прилипнуть к его куртке, но мне удалось вовремя призвать его к порядку.
На пороге Дима разулся, свесил куртку на крюк, а потом деловито заглянул в топку печи. Накрутил шланг на кран, зацепил у бака, набрал полный, погремел чем-то там наверху. Я стояла в прихожей, всё ещё кутаясь в платок и не понимая, что делать и что говорить.
С одной стороны, я терпеть не могла, когда кто-то вламывался в моё пространство, не предупредив. С другой стороны, «моей» здесь успела стать разве что спаленка с книгами на полке, а прихожая с печью всё ещё была скорее «чужой». И местное хозяйство — хоть и было всё-таки не деревенским, а дачным, — было для меня в диковинку; вот уж не хотела бы я остаться с этой печью совершенно наедине!..
Дима тем временем шастал туда-сюда с деловым видом. Я наблюдала за ним то из проёма кухни, то через щель входной двери.
Мышей сосед заметил только на третьей или четвёртой ходке. Отставил ведро в сторону, склонился над трупиками. На бородатом лице было написано недоумение, но оно быстро развеялось: не утруждая себя молитвой, Дима смахнул мышей в совок, да и вынес их вместе с ведром золы к баку на границе участка.
🜛🜛🜛
— Как вы вообще здесь? — Дима что-то шурудил в печи. — Обживаетесь?
— Понемногу. Вот, кошку выпросила.
— Кошка — это хорошо. А собаку не хотите?
— Зачем мне собака?
— Ну так, сторожить.
Я хмыкнула. Сторожить! Куда лучше собаки с этим справлялась моя репутация. Может быть, исключительно скептичный вор и рискнул бы залезть в дом простой церковнослужительницы. Но едва ли найдётся во всём мире хоть один дурак, что рискнул бы ограбить инквизитора.
Народный страх основывался скорее на байках и слухах, чем на истине. Говорили, будто инквизитор может щёлкнуть пальцами и развеять недоброжелателя в пепел. Ещё говорили, будто инквизиторские жертвы корчатся в чудовищных муках, пока не рвутся их мышцы, а кости не вылетают из суставов. Сложно сказать, откуда бы у добропорядочного прихожанина могла взяться такая больная фантазия.
На самом деле инквизиторы не несли никакой опасности для простого человека; всё, что давало нам служение, — это умение различать в людях наносное зло и вычищать от него душу. К сожалению, если гость глубоко укоренился в сердце, иногда ритуал мог привести к смерти человека. Но в наше время, когда Орден так или иначе присматривает даже за маленькими поселениями, это почти никогда не случается: мало какой твари удаётся скрываться годами, чтобы поработить человека до конца.
Дима меня не боялся. Может быть, разбирался в инквизиторах получше Зои Игнатьевны. А может быть, просто был достаточно благочестивым человеком, чтобы не иметь за душой слишком больших — подозрительно больших — грехов.