Кладбище Дивноводного располагалось чуть в стороне от посёлка. К нему вела отдельная дорога, которая заканчивалась здесь же, у кованых ворот — путь от церкви занял у нас около получаса. В открытой привратницкой стояли грабли и лопаты, а в коробках в шкафу были разложены свечи, кругляши подсвечных блюдец и пеньковая верёвка.
Объявление на двери напоминало посетителям возвращать блюдца на место, а также соблюдать чистоту и порядок на кладбище.
— Если умирает приезжий, родственники обычно предпочитают забрать тело в родной город, — рассказывала Вера Павловна, пока я оглядывала расходящиеся в стороны дорожки. Над нами шептались голые деревья. — Поэтому кладбище небольшое, меньше двух тысяч захоронений. Это более новая часть.
Свежую могилу я нашла безошибочно: в эфире ещё было заметно дрожание, будто здесь его ткнули иглой. Дух покинул тело, но тень под ногами ещё лежала тяжёлая, грузная, как это часто бывает со свежими покойниками. Понадобится несколько лет, чтобы душа нашла свой окончательный покой.
Холм земли укрывал ворох хризантем. Табличку ещё не установили, только в четырёх углах серебрились полоски, исписанные знаками — они были слегка старомодные, с обведёнными точками, но своё дело Вера Павловна явно делала честно.
Простые люди верят, будто Тайное знание незыблемо, а орденцы — великие традиционалисты и только и умеют, что повторять слово в слово фразы и жесты, придуманные за сотни лет до них. Ровно так к знакам и молитвам обращаются непосвящённые: бездумно, машинально. В Ордене нас учат видеть за правилами и традициями смысл. И если смысл этот меняется — или же находятся новые смыслы, — меняются и традиции. В некотором роде каждое кладбище — это летопись таких изменений.
Кладбище в Дивноводном было недостаточно старым, чтобы сохранить накрытые железными клетками погребения или же сплошные могильные плиты. Не сохранилось здесь и колоколов, которые раньше вешали над участками, чтобы всякого гостя было далеко слышно. Мы прошлись по дорожке до забора, вернулись обратно, забрались на холм. Всё было спокойно.
— Четыре тысячи шестьсот двенадцатый год, январь, — сказала Вера Павловна, подведя меня к надгробию почти на самой верхушке холма. — Елисеевы Мария Николаевна и Тихон. Мария Николаевна была служительницей церкви при здравницах и настаивала, чтобы её похоронили именно здесь. Она и супруг скончались от скоротечной болезни.
Я поклонилась могилам. За надгробием хорошо ухаживали, камень был вычищен, надписи подновлены — отчество Тихона, увы, разобрать уже было нельзя. Эфир здесь был спокоен, и в земле уже, конечно, ничего не ощущалось; от древних могил расходились в стороны едва заметные ручейки силы, нанизывая на себя все более поздние погребения.
Старая часть кладбище спускалась с небольшого холма вниз и в стороны; когда-то сюда подходила дорога, и здесь же, наверное, стояла маленькая церковь. В начале сорок седьмого века ритуал предусматривал, что макушку покойного следует развернуть вверх — в изголовье гроба клали камень, но хоронить на склоне, конечно, было вернее. К тому же так можно было не опасаться подтопления.
Я начертила знаки: тишины, памяти и благодарности.
— Раньше них — никого?
Вера Павловна немного замялась.
— Здесь чуть в стороне… идёмте.
Кладбищенская дорожка здесь делала крюк и заворачивала обратно, вниз, где ветвилась и виляла меж надгробиями. Кое-где её укрепили досками или кирпичом, где-то просто присыпали щепой. Но Вера Павловна пошла в сторону, миновала едва заметные столбики ограды, развела руками высокий сухостой. Под ногами колко потрескивал ночной ледок.
Буквально в десяти шагах от границы кладбища был пятачок с выкошенной травой и несколькими металлическими табличками. На них не было ни дат, ни имён — только обычные знаки упокоения. Судя по стилю выписки черт, табличкам было никак не меньше сотни лет.
— Душегубцы? — предположила я.
Раньше убийц было принято хоронить за границами кладбища: те, кто совершил самое противное Богу преступление, не могут рассчитывать на помощь служителя. Дух может найти свою дорогу к высоким слоям, а может и не найти — то больше не церковное дело.
Увы, такие тела облюбовывали гости. В четыре тысячи шестьсот пятьдесят девятом году магистериум повелел хоронить по канону всякого усопшего, кем бы он ни был при жизни.
— Доподлинно не известно, — сухо сказала Вера Павловна. — Книги не сохранили ничего, кроме заметки о том, что это захоронение было обнаружено служителем Даниилом, посвящённым двенадцатой ступени, прибывшим на воды для поправки здоровья. Эфир был тих, но Даниил почувствовал тени погребённых. Были проведены все положенные ритуалы.