Паша пугал, что по зиме Дивноводное будет похоже на могильного мертвеца, и что творится здесь наверняка всякая жуть. Жути я не боялась, мертвецов тоже. Да и Дивноводное оказалось куда краше придуманного Пашкой чудовища: деревья кое-где ещё горели сухой листвой, по бетонной дороге пыхтел жёлтый грузовичок с дровами, во дворе три бабки лузгали семечки и смотрели выставленный на подоконник телевизор. Что показывали, я понять не могла: изображение рябило, а голоса то и дело перебивал треск.
И вот теперь я открыла калитку участка, который мне выделила местная администрация, и поняла: мама была права.
Мыши здесь действительно были.
🜛🜛🜛
К моему приезду готовились, и довольно тщательно. На перроне меня встретил Андрей Андреевич, так-то тракторист, но мне предложили ехать не на тракторе, а во вполне приличном автомобиле, пусть и немолодом. В приоткрытых окнах свистел ветер, дорога от станции занимала больше двух часов, и всё это время Андрей Андреевич болтал, не переставая.
От него я узнала, что землю к северу от Дивноводного выкупили сами Белозёровы, и что по весне они собираются строиться — наверняка отгрохают целый дворец. А в павильоне в посёлке шесть кранов, хотя в самой Государственной Здравнице только четыре, а вода номер три, которой там нет, и вовсе самая полезная из всех и воняет на всю округу. А в ванны по лету нужно записываться ещё с вечера, зато теперь-то — раздолье, купайся — не хочу! Только полотенца нужно приносить свои, казённые Марфа Валерьевна сдала по описи. А вот видите резной дом? Какие наличники, ну чисто птицы! Золотые руки! Егор Борисович, мастер-то, уже лет пять как помер, а эти всё летят, летят…
Шоссе вело к Афанасьевской здравнице, а посёлок касался дороги только самым краешком: здесь как раз стоял дом с резными наличниками, деревянный павильончик со столами, где по лету наверняка торговали ягодами и пирожками, и монументальная остановка. Мозаика на ней изображала оленя, рога которого превращались в рябиновые ветви. Олень был окружён серебристыми рыбами с большими глазами. Красиво.
Здесь надлежало повернуть, и дальше Андрей Андреевич вёз меня по улочкам посёлка, сыпя фамилиями, как овёс высыпается из разрезанного мешка. Никакой городской геометрии в этой части Дивноводного не было и в помине, церковь торчала на площади, в соединении сразу пять дорог, а улица Солёная буквально заканчивалась нигде: отведённый мне дом носил номер восемь, а стоящий слева от него шестой был окружён сплошным лесом.
— Заболтал? — высокая сердитая женщина погрозила водителю пальцем. — Натальюшка Алексеевна! Принимайте хозяйство.
Андрей Андреевич помог мне вытащить из багажника чемоданы, но никуда не уехал — так и устроился у забора, пожёвывая какую-то сухую травину.
— Наташин дом! — торжественно объявила женщина. — Здесь раньше тоже жила Наташа, Наталья Степановна Быкова, прекрасная, прекрасная женщина, золотые руки!
— Умерла? — строго спросила я.
После покойницы пустой дом надлежало почистить, и я не была уверена, что местная служительница хорошо с этим справилась.
— Что вы такое говорите! К сыну уехала, в город. Осенью они приезжали, забрали остаток вещей. Дом под продажу, но то, сами понимаете, не раньше весны… пока он у нас на доверительном управлении.
Я кивнула. Осиротевший дом — это куда лучше, чем мертвячий.
Да и сам дом был хорош, упрекнуть Дивноводное в дурном гостеприимстве не смог бы даже Пашка. Да, дорожку мне перебежала мышь — но была она совсем мелкая, и к тому же не крыса. Забор был крепкий, на дорожке — следы недавней прополки. Под раскидистой яблонью приютилась садовая скамья, безо всяких изысков, но крепкая. Кусты боярышника щебетали голосами непуганых птиц.
Вход был сбоку, перед крыльцом настелили новые доски. Дом начинался с холодной веранды, забранной мелкими квадратными стёклами. Сюда чья-то рука повесила весёлые занавески, вряд ли новые, но довольно приличные; перед дверью постелили коврик, а рядом поставили огромные резиновые сапоги.
Дальше была прихожая с умывальником и слегка покосившимся шкафом и пара дверей к удобствам — я оценила натёртые полы и стянула туфли. В доме властвовала странного вида железная печь с огромным баком для воды над ней, а в спаленке помимо кровати поместились книжные полки, письменный стол и ещё один шифоньер, брат-близнец шкафа из прихожей. На стенах — симпатичные голубоватые обои, большое зеркало. На крашеных досках пола лежал тканый ковёр, из стёганого одеяла на кровати задорно торчала подушка. Занавески на окне приветственно колыхались бахромой.