Как легко догадаться, этому моему плану не суждено было сбыться. Потому что Дима постучал в мою калитку, когда я только успела снять сапоги; затем он с помощью взяточничества (мздой выступал кусок пирога с капустой) напросился на чай, и вот теперь объявил, что в доме нужно законопатить окна.
— Дому лет шестьдесят, как всей Солёной, он не перестраивался, — Дима будто не заметил моего скепсиса и невозмутимо прихлёбывал чай. — Окна рассохлись все. Их давно менять надо, но Быкова упрямилась, дом предков, дом предков… каждый год тут одеялами окна занавешивала.
— Как гостеприимно, — с иронией заметила я.
— А?
— Очень гостеприимно со стороны Дивноводного предложить мне вымерзающий дом.
— Да ну, вы не обижайтесь, Наташа. Можно же вас так — Наташей? Вы не обижайтесь. Это хороший дом, лучший из свободных в Дивноводном. На летнюю дачу вас не поселить ведь, а в гостинице… ну не дело это, месяцами жить в гостинице. Если попросите, мигом всё организуют, но поверьте на слово, в доме вам будет лучше. А окна законопатить — не проблема, это хоть сейчас можно начать, хотите?
Бородатый и улыбчивый Дима всё так же расслабленно хлебал мой чай. А я его, может быть, и не приглашала. Но в окна действительно дуло, пирог был вкусный, а ещё оказалось неожиданно приятно вот так просто разговаривать с человеком, который не косился бы на мои браслеты и не прятал бы в кармане кукиш — даром что этот жест не помогает ни от гостей, ни от инквизиторов.
Поэтому я, чуть помявшись, согласилась:
— Можно.
Я не смогла бы сказать однозначно, был ли это ответ на первый вопрос или на второй. Но Дима явно обладал чисто мужским умением понимать слова собеседника так, как ему это нравилось; возможно даже, в его голове я согласилась не только на окна и короткое имя, но и на что-нибудь ещё.
Это было неприятно… ну, скажем… примерно на три из десяти. Или, может быть, даже на два с половиной. И примерно на три с половиной из десяти — приятно. Возможно, эти шкалы нуждались в дополнительной калибровке.
Именно этим — уточнением оценки своих эмоциональных реакций — я и занималась, пока Дима мыл чашки и тёр в таз хозяйственное мыло. Потом он притащил из своего дома целую перевязанную бечёвкой пачку газет, я освободила стол от книг и фарфорового тигра, и мы принялись рвать листы на ошмётки и топить их в мыльном растворе. В полученное безобразие Дима иногда с важным лицом тыкал вилкой.
— «Новости Кедрового края», — зачитала я.
И развернула выпуск. В газете — под названием было указано, что она выходит еженедельно по субботам — был всего один лист, причём немалую его часть занимали обведённые жирной линией рекламные объявления. Между рекламой кое-как теснились заметки: на первой полосе была объёмная статья про туристический налог, ниже шёл список предельных сроков охоты и перечень животных, запрещённых к добыче, а на обороте — четыре некролога.
— Это местная, — с готовностью пояснил Дима, методично расчленяя многостраничную «Объясняем на пальцах» за август. — Её издают в Водопойном, это дальше по трассе, за здравницей.
Я слышала про Водопойное — это был городок к северу, больше всего известный лимонадной фабрикой.
— Почему «Кедровый край»?
— Потому что у нас здесь кедры, — Дима сказал это так, будто я спросила что-то очень глупое. — Весь север области, от реки Поперечной и до Шонь-Цы — это Вейтари, Кедровый край.
Я поймала себя на том, что прикусила свёрнутый в трубочку обрывок газеты, и поспешила порвать его помельче и скинуть в таз.
Забавно, как Дима мешал названия — наши с совсем непривычными. «Шонь-Цы» — это был, наверное, Хвойный хребет. Местность «Вейтари» никак особенно не называлась: Силинская область не могла похвастаться населением и не делилась на более мелкие куски.
У реки Поперечной наверняка тоже было какое-нибудь такое имя. Чужое.
Я спросила — и ожидаемо услышала новый странный набор звуков:
— Чашанька. То есть, Чашань. Чашанька — это уже немного по-нашему, вроде как нежно.
— А Чашань — это по-вейски?
— Угу.
— Они живут здесь?
— В Дивноводном? В Дивноводном живёт шаман, его зовут Уэмо. Но он безобидный.
— А кроме него? Другие вейцы?
— Не в Дивноводном, — Дима пожал плечами, закатал рукава и принялся руками мять газетно-мыльную жижу в тазу. — В лесах есть поселение, это неблизко. Они приезжают, продают пушнину, дичь и костяные фигурки, покупают лекарства, инструменты, тапочки резиновые… нечасто. Раньше к ним летом студентов таскали, что-то там они изучали.