Студенты были, наверное, историками или культурологами, что-нибудь в этом роде. Малых народов, всё ещё не влившихся в современную жизнь, оставалось немного. Скоро и вейцы совсем смешаются с местными, сломленные притяжением резиновых тапок.
— А ваш шаман, — медленно произнесла я, будто только что придумала этот вопрос, — что он умеет?
Дима удивился:
— Я-то откуда знаю? Что-то, говорят, умеет… погоду вроде предсказывает. Наташа, а у вас ножницы есть? Вы достаньте, пожалуйста. И порежьте пока во-о-от такими полосами… поклеим поверх щелей потом. Хорошо?
🜛🜛🜛
С окнами мы возились до глубокого вечера, и назавтра Дима грозился продолжить: заделывать щели нужно было ещё и снаружи, сами рамы промазать парафином, а в особенно возмутительные щели влить его шприцом. Ещё Дима пообещал найти замазку, чтобы пройтись по стыку рамы и стекла.
— У вас же пациенты, — укоризненно сказала я. — А это всё совсем не к спеху…
— Да какие пациенты? Не каждый день же у нас болеют, тьфу-тьфу!
Тогда я наконец сообразила, что Диме — как и многим другим местным — просто нечем было заняться в несезон. Это летом здесь приезжие, воды, ванны, назначения — хватает работы не то что для фельдшера, наверняка ещё из города приезжает какой-нибудь клиницист. А зимой, когда во всём Дивноводном полторы с чем-то сотни человек, лечить кого-то нужно далеко не каждый день.
Поэтому, видимо, вместо людей Дима временно лечил мои окна. Впрочем, мне определённо не на что было жаловаться.
Интересно всё-таки, сколько ему лет. Он закончил училище, наверняка практиковался в городе, уверенно работал здесь — ему никак не может быть меньше двадцати четырёх… но выглядел Дима, пожалуй, старше, ближе к тридцати.
— Спокойной ночи? — сказал он, как-то неуверенно обернувшись в дверях.
— Доброго вечера, — чинно ответила я. — Спасибо вам большое за помощь, Дима! Мне очень повезло, что вы оказались моим соседом.
Он хмыкнул в бороду, усмехнулся и ушёл в тёмную ноябрьскую ночь.
Я ещё постояла на веранде, чувствуя через эфир, как светлое пятно выходит за калитку, проходит несколько метров до соседних ворот и поднимается в дом.
У Димы было улыбчивое, мягкое лицо. С хозяйством он помогал как-то очень естественно, будто это совершенно ничего не стоило и моими окнами он занимался от большой скуки. Конечно, он был куда приятнее Зои Игнатьевны; вместе с тем, меня начинало немного тревожить такое внимание.
Может ли быть, что он преследует какие-то свои цели? Старается вызвать мои симпатию и доверие, чтобы получить от этого какие-то выгоды? Может быть, ему нужно отвлечь моё внимание от каких-то своих дел, неодобряемых Учением, или же он надеется на мою помощь? Пока что, правда, он упоминал только знаки в павильоне с ваннами — а этим я занялась бы и так, по просьбе любого жителя Дивноводного, даже совершенно незнакомого.
Может быть, было что-то ещё, что он планировал попросить «по-дружески».
Я пообещала себе быть осторожнее и внимательнее вслушиваться в досужую Димину болтовню. Потому на следующий день мои подозрения только усилились: около одиннадцати утра Дима появился за моей калиткой в одном только пушистом свитере — день был неожиданно тёплым, — опёрся на забор и наблюдал с улыбкой, как я натягиваю сапоги и запихиваю косу под шарф.
— Доброе утро, Наташа. Ловите!
Я не поймала. Даже не пробовала ловить: такие глупые рефлексы из будущих инквизиторов выбивают не позже шестой ступени. Мало ли какой дрянью может кинуть в тебя одержимый! Наставники подлавливали нас на вполне невинных, хоть и неприятных вещах, вроде разваливающихся в ладонях навозных комьев. А вот гость мог швырнуть нечто гораздо, гораздо худшее.
Дима посмотрел на меня с удивлением — даже брови поднялись. Я хмуро пихнула брошенный предмет носком сапога. Он не взорвался, конечно, просто покатился по дорожке.
Это была шишка. Самая обычная шишка, хоть и очень крупная — я не видела таких больших раньше. На всякий случай сверившись с эфиром и увидев в слоях только тусклую светлую искру, я взяла её в руки и покрутила.
Шишка с трудом помещалась в ладони и казалась почему-то тёплой, словно напиталась летним солнцем и всё ещё хранила его в себе.
— Это кедровая, — сказал Дима, так и не отклеившись от забора. — Идёте на службу?