Борис Евгеньевич не ходил в лес без ружья и с армейских времён славился точностью выстрела, так что судьба неосторожного оленя была предрешена.
Добыт зверь был ещё в пятницу. Потом его приволокли в посёлок, спустили кровь, разделали, а мясо частью отправили сушиться над сосновой щепой, частью — в заморозку, а частью вымачивали в здоровой бадье. К седмице Борис Евгеньевич накрутил из своей добычи деликатесов и теперь хвалился ими перед соседями.
— Печёночка в жиру, — любовно говорил он, устраивая шампуры над огнём. — Вы посмотрите, кусочки один к одному, а запах, м-м-м…
Во дворе пахло кровью. Я имела дело с разделкой животных — когда твоя родня держит ресторан, невозможно ни разу в жизни не столкнуться с полутушей коровы, сверкающей на тебя из темноты осколками хребта, — но это совсем не значит, что мне это нравилось.
— Сутки вымачивал, чтобы без горечи!..
Уличный очаг у Зыковых тоже был на загляденье: большой, круглый, с монструозной решёткой. На длинный стол притащили хлеб и мелко порезанный лук, хозяйки раскладывали по мискам солёные огурцы и мочёные грибочки, а тётя Нонна, у которой я брала яйца, принесла странного вида желтоватый рулет. Ставили и бутыли, графины, Зоя Игнатьевна приволокла сразу две трёхлитровые банки с яблоками в сиропе.
Дима попросил миску и высыпал в неё ядра кедровых орехов, заявив, будто они «от нас с Наташей».
— Но это не мои орехи, — негромко сказала ему я.
— А какая разница?
Я смешалась.
Олень оказался весьма хорош собою: жестковатый и с лесным душком, как любая дичь, он был приготовлен умело и с очевидной любовью. Почему-то особенно хорошо олень шёл с маринованным чесноком и под охотничьи байки Бориса Евгеньевича, который — якобы — той весной голыми руками отбивался от медведя.
За забором, буквально в нескольких шагах, был сделан небольшой фонтанчик. Четверговая улица начиналась почти от самой церкви и была близка к более богатой, гостевой части Дивноводного, и сюда даже дотянули трубу от скважины. Фонтанчик был слегка покосившийся, а бронза постамента вся покрылась зеленью, зато вода лилась чистая, солёная и такая ледяная, что сводило зубы.
— Не замёрзнет? — спросила я, задумчиво перекатывая во рту кисловато-металлический вкус. — Трубы же порвать может.
— Перекроют, как совсем заморозит, — охотно подтвердила незнакомая женщина и тут же подставила под струю свою кружку. — Водица дивная!
— Дивная, — согласилась я.
Потом на подоконник вспрыгнул какой-то парень с гитарой, кто-то захлопал, забренчали струны. Песен я не знала, но все они были бойкие и быстрые. Пара девчонок даже сплясала под общий хохот, а я всё отступала и отступала к забору, пока не упёрлась в него совсем.
— Проводить вас домой? — Дима возник рядом тут же, будто только того и ждал.
Кажется, он вовсе не сводил с меня взгляда всё это время.
И тогда я всё-таки не вытерпела:
— Дима. Что вам от меня нужно?
Он посмотрел на меня удивлённо. Я вздохнула и повторила:
— Вы приходите ко мне каждый день, принесли шишку, привели на праздник. Что вам нужно?
— А вы не понимаете?
— Не особенно.
Несколько мгновений он просто разглядывал моё лицо, внимательно и будто надеясь, что я признаюсь, что шучу. А потом рассмеялся. И смеялся долго, искристо и весело, пока я неловко крутила шишку, не понимая, куда деть руки.
— Провожу вас, — постановил Дима, всё ещё посмеиваясь. — Не переживайте, Наташа. Я не кусаюсь, честное слово!
И он опять засмеялся.
Заметки Ильи Лыткина, стр. 15-17 черновика
[машинописные листы]
Свои изыскания я вел в столичном архиве с несколькими командировками по стране, и эта подготовительная часть расследования заняла у меня без малого год. Я во всех возможных подробностях изучил публикации о происшествии и лично побеседовал с членами семей погибших и несколькими пострадавшими. Мне удалось получить доступ к заключению инженера-эксперта, которое легло в основу дела. Со всеми деталями я непременно познакомлю читателя позднее.
Однако, было совершенно ясно, что продвинуться дальше мне не удастся без личной поездки на место событий. Отправиться из Радолы в Силинскую область мне удалось только в ноябре 52-го года.
Читатель может укорить меня в том, что такие сроки совершенно неприемлемы для журналистского расследования, и это будет справедливо. По первоначальному плану я должен был отправиться в Дивноводное не позднее апреля, чтобы застать приуроченные к годовщине трагедии мероприятия /если, конечно, таковые имели бы место/. Однако, я вынужден с сожалением упомянуть, что это дело ведется мною pro bono publico, то есть без какой-либо оплаты, исключительно в интересах широкой общественности. Это обстоятельство не позволило мне нанять жилье в Дивноводном в сезон, когда местные цены могут довести неподготовленного человека до обострения хронического сердечного заболевания. В то же время открытый сбор средств от сочувствующих представлялся вредным для дела.